флаг

Старый сапожник и негритёнок

Collapse )Здесь много вымысла. Никогда, например, не было никакого обувного магната Абарбанеля, и на Дезингоф нет обувного бутика, и в Тель-Авиве нет улицы Прахим, и так далее. Это художественный рассказ, а не документальный очерк.

Наглую замену традиционного наименования “негр”, сложившегося исторически и, хотя и в очень общих чертах, обоснованного антропологически, неверным по существу термином  “африканец”, я считаю расистским надругательством над людьми, принадлежащими к негроидной расе. Поэтому и не употребляю никогда такого термина. Вовсе не каждый чернокожий обязательно африканец, и не всякий африканец обязательно чернокожий.
- - - -
*
Далёкий предок его – прадед, а может и ещё дальше тому назад – человек был, сильно везучий – такому счастливцу бухарские евреи часто дают прозвище – Маст. И он в давние времена был у великого эмира Бухарского казначеем – может, и врут, конечно, но почему бы и нет? Маст, однако, не только счастливец и не всегда ему везёт. Так называют и людей беспутных, кому удача легко даётся и кого она – паскудная девка – покидает легко. Так и пьяниц называют, игроков, отчаянных женолюбов – людей, хотя и не злых сердцем, но слишком уж беспокойных и по-детски, а не всерьёз, бесстрашных. Этот его предок был как раз из таких. Он в нарды проиграл всё своё имение, и под старость ему пришлось у одного бая пасти овец. Однако, в память о знатном прошлом того человека прилипло к их роду прозвище Маст. Когда русские пришли, когда велено было всем давать фамилии, дед его получил фамилию по имени того бая, на которого его отец батрачил, только на еврейский манер переиначили. Хозяина звали Саламбай – так батрацкого сына записали Шаломбаевым. Но отец Симхи стал писаться Маст-Шаломбаевым, чтобы счастливое прозвище не забылось в его роду. Так и пошло.

Это я о ком тут речь веду? А в Иерусалиме знаю я одного беглого, которого зовут Симха Маст. Симха – это по-ивритски, а по-бухарски будет Симхо, разница невелика. Это про него.
Collapse )
В Союзе Симхо был сапожником, мог модельную обувь шить у себя в мастерской – не хуже Саламандры. Хорошие бабки наваривал. Он числился за районным комбинатом бытового обслуживания – план получал, и сдавал восемь рублей в рабочий день. Вроде за мелкий ремонт. А на самом-то деле у него в мастерской работало всегда не меньше пяти-шести человек – хорошие мастера, и каждый был не бедняком. У него работали только евреи, других он не нанимал, хотел, чтоб можно было верить, при совке ведь это всё стрёмно было. Кирпичный дом, три этажа. Сад, виноградник, пасека. Да ещё держал Симха скотину – коров, овец, коз, кур, индюков. Был у него добрый кровный жеребец, ахалтекинец, потому что он любил на охоту выезжать – на джейрана, на корсака, на волка. “Волга” и ещё УАЗик, 450-й, с бортовым кузовом, полноприводной, по конверсии машины взял – хозяйство большое, и всё Симхо на плечах тянул, работал много, люди уважали его. В Намангане, даже в Ташкенте о нём слыхали, а уж в Янгикургане и вовсе за большого господина он сходил. Конечно, кормить приходилось целую свору бездельников в районе и области, но в Союзе трудовому человеку по-другому было не прожить.
Сейчас ему уж как бы не девятый десяток, а в восьмидесятых-то годах были ещё силёнки. И когда проклятые националы* в Намангане стали евреев потрошить, и докатилось до Янгикургана – приехал к Симхе из Ташкента какой-то незнакомый в штатском и говорит:
- Симхо Авромович, вам привет передают с этим вот пакетом, который вы, пожалуйста, сейчас при мне распечатайте. Когда распечатаете и поглядите, что там, тогда я вам кое-что ещё на словах передам.
Симхо пакет распечатал, а там пистолет, к нему глушитель и четыре обоймы.
- Вы умеете пользоваться этим оружием?
Симхо подержал пистолет на широкой ладони, будто взвешивая его:
- Это ПБ – при мне его ещё на вооружении не было. А, вообще, приходилось с глушителем, потому что я в парашютно-десантных войсках служил – дело-то было сразу после войны, так нас забрасывали в такие места, что лучше и не пробовать.
- Это вам подарок от друга из Ташкента. И совет. Немедленно выезжайте со всей семьёй в Москву, потому что вас тут убить хотят. В ОВИРе спросите майора Таровихина. Он вам скажет, что делать. И вас в Москве до аэропорта его люди проводят, и пистолет этот примут у вас, как уже опасности не будет. Вам – в Израиль. Больше некуда, Симхо Авромович.
- Знаю, от какого друга подарок. Спасибо. Как Лейле Мухамедовне – туфельки мои по ноге пришлись?
- Спасибо. Это она мужу велела, чтоб он вам помог. А я её брат родной. Прощайте. Увидимся, не увидимся – кто знает?
- Зайди в дом. За стол сядем. Выпьем по стопке, покушаем, что Бог послал.
- Нельзя. Глаз и ушей вокруг много. Дома тоже о подарке этом никому не говорите.
- Прощай, брат!
Симха, не будь дурак, вывез всю семью в Москву, там чемодан баксов раздал сволочам, ему надо было в Израиль сматываться, да дело не заладилось, потому что из Намангана мусора своим в Москву просигналили про него: мол, денег, что у дурака махорки. Остановился он у своих в Марьиной Роще и ждал визы. И вот, во дворе подъезжает к нему какой-то алкаш и говорит:
- Ваньку не валяй, и в ОВИР пока больше не ходи, а явись в Свердловский Райотдел милиции. Там с тобой поговорить хотят.
- Почему в Свердловский? Здесь же не Свердловский район.
- Умничай поменьше, целее будешь. А мне сейчас дай на пузырь. Видишь, подыхаю.
- Ну, и что будет, если ты подохнешь? – спрашивает Симха того алкаша. – Разве от этого Небо на Землю упадёт? Подыхай спокойно, не бери в голову.
И Симха на следующий день подгребает в Свердловский Райотдел. Заходит в дежурку, кажет паспорт.
- Так. Симхо Абрамович Маст-Шаломбаев. Язык об тебя, папаша, сломаешь. Ладно. Иди в четырнадцатый кабинет. Там капитан тебе всё разъяснит популярно.
Капитан в кабинете говорит нашему Симхе:                                                         
- Ты, мил человек, отгрузи-ка сорок тонн баксов. И можешь ехать, хоть на Северный Полюс.
- Виноват, товарищ капитан. А только я уже людям, что положено, рассовал по всем карманам, и с меня больше ничего не причитается.
- Не причитается? Слухай сюда. Твоей младшенькой-то сколько сейчас?
- Девятнадцать стукнуло. Сговорились уже за порядочного человека.
- Совет да любовь, - капитан говорит. – А только я тебе безо всяких цыганских карт сейчас предскажу, что её не далее, чем завтра-послезавтра, человек пять братков отдерут, как сидорову козу. Жива, может, останется, а может, не останется, за это я не гарантирую, потому что у ребят трудное детство, безотцовщина, и получили плохое воспитание, к тому же голодные, только что от хозяина. Врубился?
- Так точно, товарищ капитан, врубился, - Симха говорит. – Разрешите идти?
- Иди. Сегодня ровно в двадцать три, ноль-ноль выходи во двор, заверни зелёные в газету, не обсчитайся, гляди. В банковской упаковке у тебя?
- Виноват, товарищ капитан. Всё с чёрного рынка, у фарцы брал. Откуда в банковской упаковке?
- Ну вот. А я уж думал ты человек солидный. Ладно. Сойдёт по сельской местности. Подъедет вишнёвая девятка, водителю бабки отдашь, и свободен. Вопросы?
- У матросов нет вопросов, товарищ капитан. При таком-то раскладе, какой базар?
- Ты что, на флоте служил?
- Почему на флоте? Семьдесят шестая десантно-штурмовая дивизия. Может, слыхали? Черниговская. Гвардейская.
- Почему ж я не слыхал? Слыхал. Ой, гляди, не дури только!
- Не. Я грамотный. Всё понимаю. Да вы не беспокойтеся, всё будет нормально, как доктор прописал, так и будет – родной мамой вам клянуся.
- Прям-таки всё понимаешь?
- Всё понимаю, – Симха бесу тому говорит. – Всё я понял, товарищ капитан. Всё понял. Вы только, самое главное, это… не беспокойтеся.
Понял-то он понял, а только с этим делом мусарне сильно не пофартило. Тем же вечером, когда капитан мирно отдыхал у себя на квартире, ящик смотрел, а жена на кухне хлопотала – в гараже у него сработала сигнализация. Вышел он в пижаме, в шлёпанцах, поглядеть на всякий пожарный случай – наверно, пацаны хулиганят – а ему так во дворе свинцом голову набили, что голова его уже рихтовке не подлежала, и он скончался, не приходя в сознание. Никто выстрелов не слышал. Точно ли умер? Может, просто чернуху нарисовали? Захотели поостеречься, потому что с бухарцами шутить не надо – они шуток не понимают, особенно, когда их детей касается.
Осторожно Симха кое-кого расспросил. Говорят, точно – умер. Скорая приехала, а уж он готов. И кто ж это так умудрился? А про это Симха мне не говорил, врать не стану. Зачем я стану врать? Я у себя в ЖЖ, вообще, никогда не вру – иногда только придумываю.
В Израиле Симха Маст-Шаломбаев сапожником работать не потянул. Он с самого-то начала, как порядочный, хорошо зарядил в Иерусалимскую  Ирию (Мэрию) за аренду помещения под мастерскую. Вроде бы и ходовое предложили ему место, да на беду там всю улицу Яффо перекрыли из-за проклятого трамвая, и клиент туда не пошёл. Пропали последние гроши. Не зря ведь ашкеназы говорят: Открою шляпный магазин, так люди без голов родиться станут.
А жена Симхи в 2001 году погибла при взрыве автобуса по дороге в Тель-Авив. Она ехала проведать внучку, которая незадолго до того замуж вышла. Симха поклялся отомстить. Бухарцы, как и другие евреи, кровной мести не держат, но старик жену свою крепко любил. И он поклялся. Поклялся, а кому отомстить? Не зарезать же каждого араба, что на улице повстречается? И не убил он никого.
Симха по старухе чуть не до смерти убивался – молодой-то она красавица была, и верная, добрая была хозяйка. Он, хотя  куражу и не потерял, но уж видел, что, когда не повезёт – так обязательно на вороных. Эх! Жисть – копейка, судьба – индейка. Так русские говорят, а ведь русские, хотя делают не всегда верно, а на словах-то всегда попадают в самое яблочко. Ну, не всегда, конечно, а так – почти всегда.

Как-то была свадьба – справляли в бухарском ресторане “Кингстон”, в Неве Якове. И к Симхе подошёл человек один. Человек этот был родом из Таджикистана, до Перестройки держал он склад в Худжанте, а по-московскому в Ленинабаде, и со склада того кое-какие материалы для Симхи смывал, потому что его крепко уважал и по горло был у него в долгу. И долга своего он не отдал подо всю тогда карусель, что в Перестройку закрутилась. Человека того в Союзе звали все Канд – сахар. Потому что сладкий очень был – старался не напрямую, а чтобы подольститься к человеку. Одно слово – дрянь. А в Израиле Канд стал большим человеком. Держал строительный подряд, уже он никого не боялся, а боялись его. И вот, он подходит к столику, где сидел Симха.
- Здравствуйте, уважаемый Симхо Авромович. Давно не виделись мы с вами. Позвольте присесть? – он сказал это по-бухарски.
А Симха не захотел с ним говорить на родном языке и сказал по-русски:
- Садись. Мне что? Заболею что ли я, если ты со мной сядешь за стол?
- Давайте же выпьем за добрую встречу по рюмке.
- Пей. Водка на столе. И я выпью. Может, ничего и не случится со мной, Бог не накажет – за выпить водки с таким, как ты, прохвостом.
А Канд – ведь такому наплюй в глаза, скажет божья роса – поманил официанта:
- Парень, принеси нам хорошего шотландского виски. Есть у вас “Чёрный ярлык”? Симхо Авромович, или коньячку французского?
- Ничего не надо, - говорит Симха. – Ещё этого не хватало. На свадьбе хозяева угощают. Я водку пью, и ты выхлебаешь. Тоже мне нарисовался большой гранд!
- Симхо, дорогой, я про долги помню, не забыл.
- Помнишь? Вот удивительное дело. А помнишь – заплати. Какие проблемы?
- Вот, я об этом и поговорить хотел. Знаю, вас в лапти обули с арендой помещения. Симхо, это не случайно. Это они вам подлянку подкатили. И я предлагаю вам как доброму дорогому земляку у меня на фирме заняться хозяйственной частью. Сейчас я новый офис в Рехавии арендовал – восемь больших комнат с холлом – и там работы непочатый край. Мне организуй людей для уборки, инсталляторов, электриков, озеленителей, потому что там у меня садик для отдыха, на кухню надо – сотрудники завтракать и обедать будут в офисе за счёт фирмы – всё оборудование, инструмент мне обеспечь, и ещё много всего. Платить я буду, как большому человеку – десять тысяч шекелей в месяц  и со всеми накопительными программами, там пенсионными отчислениями, как положено. Идёт?
- По крыше воробей. Ты за этот червонец в месяц меня нанимаешь своим холуём? Попей холодненького, перегрелся ты. Так это было не случайно? Ты, как сболтнул своим бабским языком, тогда уже выкладывай, почему это не случайно. Кто подлянку подкатил?
- Симхо, в сапожном деле давно здесь у нас места заняты согласно купленным билетам, и тебе вклиниться не дадут наши ребята.
- Ай, да спасибо! – Симха говорит. – Так это они меня удавили в Ирие, а тебя, Канд, заставили гроши эти мне бросить, как собаке кость? Тогда им передай – гнилой этой всей мишпохе – что они в Союзе сукиными сынами были и в Эрец Исраэль такими остались. И я у них просить не буду ничего. Свои десять тысяч заткни себе в жопу, водку за моим столом не пей, рюмку сейчас поставь на стол, и, пока в торец не получил, отсюда уползай. Постой!
Канд остановился, а Симха протянул ему руку ладонью вверх.
- Своим пальцем поводи мне по ладони. Ничего не случится, я потом схожу и руки вымою.
- Зачем по ладони-то водить?
- Поводи пальцем по ладони – ты всё поймёшь.
Канд прикоснулся пальцем к широкой, сильно разбитой на работе, изрезанной старыми шрамами ладони Симхи и стал водить. Лицо его приняло выражение удивления, а потом задумчивости. Наощупь ему казалось, будто он водит пальцем по буграм неровно застывшего бетона.
- Понял?
- Нет. Извините, Симхо Авромович.
- Это мозоли и рубцы. Они у меня до самой смерти не сойдут. И мне, ты думаешь, бояться таких поганых крыс? Не. Не боюсь. Совсем не страшно.
- Русские ведь как говорят? – злобно сказал Канд. – Вольному воля, спасённому Рай.
- Говорят-то они, говорят. Только вижу, не понял ты ничего. Ладно. Иди. Не бойся, Канд, всё будет нормально. Подальше только держись от меня, и всё. Ну, и которые тебя прислали – им передай, как я велел, и меня можешь не бояться.

Симха в Израиле пошёл на работу, которую подлецы называют “чёрной”. Это значит не по-чёрному, мимо налогов, а простая работа за ломоть хлеба – больше ничего. Ему казалось всегда и сейчас ему кажется, когда уж под девяносто, что такая работа чистоплотней, а он очень не любит и даже боится всякой нечистоты. Он немногого в жизни боится, а вот нечистоты боится. Такой уж человек. Он работал на стройке, на дорожных работах, на хлебозаводе у печей, в мебельной хевре рояли поднимал на этажи, а потом, как слабеть стал, никайонил.  И он, бедный, долго надрывался на этой каторге, меньше двенадцати часов в день не брал. А как сыновья, внуки армию отслужили, да повыучились на всяких компьютерщиков да инженеров, дочки, внучки тоже все за толковых людей повыходили – не стало нужды в его работе, и глодала его тоска.
И от этого всего стал Симха стареть. Плохие сны ему снились, и небо хмурилось над головой. Иногда он вдруг удивлённо поднимал брови и разводил руками, будто горестно недоумевая.
- Папа, что вы? – невестка скажет, бывало.
- Да так. Ничего, доченька. Это я своему. Не обращай внимания на старика.

Однажды Симха зашёл в свой сарайчик, что у него был на гине (в палисаднике), и, покопавшись, достал давно забытый сапожный инструмент и материал. Провозился несколько дней, пока привёл всё в порядок. Когда закончил, а дело было к вечеру, он вышел из сарая, привычно пошарил по карманам в поисках пачки сигарет, которых там быть никак не могло, ведь он курить бросил без малого двадцать лет тому назад, вздохнул и оглядел свой дом. Многочисленная семья его старшего сына расположилась на гине – взрослые в шезлонгах, а ребятишки бегали по маленькому садику.
- Папа, сейчас будет кабоб (мясо), и вино хорошее из кибуца Исак привёз. Садитесь за стол, – окликнула его невестка.
Симха, с трудом распрямляя спину, сказал строго:
- Что такое, почему кабоб? Разве гость у нас, или какой праздник?
- Да просто, все просили по-бухарски приготовить.
Конечно, Симхе это было по сердцу, что его молодые не забывают бухарской прошлой жизни. Но он всё же сердито проговорил:
- Деньги транжирите. Видно, что достаются не солёным потом – по кнопкам-то стучать. Да и кабоб готовит в доме мужчина, а не баба.
Он помолчал.
- Ладно. Раф! Подойди ко мне, разговор есть.
Сын подошёл, с некоторой опаской глядя на грозного главу дома. Но в лице его сквозила такая горячая, ласковая и восторженная улыбка беззаветной любви, что старик, сам себе удивляясь, едва от этого не прослезился.
- Сынок, - сказал он вполголоса. – Давай-ка присядем здесь, чтоб никто не слышал. Ты молодых девчат порасспроси, и сам в компьютере погляди, какая сейчас в Израиле мода на женскую обувь. Парадные туфли, понимаешь? На выход. Какой каблук – шпилька рюмкой или прямой, и сколько в высоту? Носок опять же – прямой, с выгибом, тупой, острый? Мысок металлический в моде сейчас? Платформы или тонкие подмётки? Асексуары – там пряжки, банты.
- Аксессуары, папа. Извините.
- Да ладно, грамотный! Цвет тоже не забудь – яркие цвета или строгие. Матовые или лаковые. А может, сейчас бабы любят кожу с тисненым или простроченным рисунком. Или можно ещё цветную крапинку наносить на кожу. И одноцветные, или можно двух, или даже, бывало, носили трёх цветов. Запомнил? Туфли для в гости, или в ресторан, –  он усмехнулся, – или, допустим, она к любовнику собралась.
- Папа! Вы опять за своё? Зачем это вам? Разве у нас денег нет? Мало вы горбатились над этой проклятой обувью?
- Обувь тебе не проклятая, а я вас всех поднял в своей мастерской. Горбатился! Я работал, а не горбатился.
Но он постарался успокоиться и положил свою жилистую коричневую твёрдую руку на пухлую холёную руку сына:
- Я только одну хорошую пару пошью, пусть неделю провожусь. Погляжу, как получится.
Прошло, однако, больше месяца, пока готова была пара. Симха сам делал разные заготовки, и на разные, своей тоже работы, колодки натягивал их, и так пробовал, и эдак – всё не нравилось ему. Кожи чёртова прорва ушла, а кожа была дорогая, из самого Янгикунгана вёз. Сам он выделывал ту кожу – с четырёхмесячного телёнка, какой ничего, кроме материнского молока, ещё на язык не брал. Наконец, что-то вроде вышло. И он, с гордостью глядя на туфли, проговорил сам себе:
- Ну, вот это – ещё туда-сюда. Показать будет не стыдно.
Когда Рафик с работы приехал, Симха ему туфли показал. А тут невестка зашла в сарай.
- Ай! Мама дорогая, что за чудо! Это вы купили папа? И сколько ж стоит? Неужто мне?
- Понравились туфельки, Соро, красавица ты моя? Когда ещё внука мне принесёшь?
- Я сама уж дважды бабушка.
- Да ведь ты не старишься. Повезло дураку моему, клянусь покойным отцом, повезло!
- Не захваливайте вы мне её, папа, - сказал Раф.
Эти люди так любили друг друга, как редко бывает у европейцев. Но говорить о любви они не умели и только растроганно глядели друг на друга блестящими чёрными глазами, которые у бухарцев всегда широко распахнуты навстречу хорошему и плохому.
- Не обижайся, Соро. Это не тебе, а на продажу. Вот, решил вспомнить старое. А тебе я другие сделаю – не такие, а ещё лучше. Только ты сама закажи, чтоб не ошибся я. Бабе разве угодишь?
- Иди, займись делом, женщина – вдруг помрачнев, сказал Раф. – Поговорить о деле нам надо.
Когда жена ушла, Раф сел на какой-то ящик и закурил.
- Папа, хочу поговорить. Может, выпьем по доброй стопке водки?
- Почему не выпить? Поговорим, тогда и выпьем. Говори. Я слушаю, сынок.
- Папа, дорогой…. Извините, что я, глупый, вам советы даю, но вы оставьте это. Я боюсь за вас. Ведь вы хотите в Тель-Авиве туфли продавать?
- Знаешь там большой магазин обувной на Дезингоф?
- На Дезингоф? Да ведь это Дрора Абаранеля магазин. Это Абарбанель, не который мафия, а который американец.
- Слушай, я как-то с бригадой ему на виллу мебель завозил. Он, кажись, марокканец. В Герцлии вилла у него. И он со мной честь по чести расплатился. И за стол пригласил. Угощал виски. Человек, не злой и не манерный.
- Папа, он торгует обувью фирменной только. Там большие миллионы крутятся. Я слышал, что Сара Нетаниягу у него туфли покупает.
- Ну и что? Мои разве хуже фирменных? В Янгикургане жена секретаря Райкома всегда у меня заказывала туфли.
- Жена секретаря Райкома? Папа! Разве вы ребёнок?
- Не смей мне дерзить и не учи меня.
- Хорошо, - сказал Раф. – Когда вы поедете? Я отпрошусь с работы.
- Зачем?
- Кто ж вас отвезёт?
- Никто.  А за баранку я больше не сажусь. На автобусе доеду. Ой, вы сильно все умны стали.

В Тель-Авиве, выйдя из Таханы Мерказит, Симха решил идти до магазина на Дезингоф пешком, потому что боялся сесть не в тот автобус, а на такси кататься не любил. Он расспросил дорогу и пошёл. Дорога на старых ногах дальняя. Пройдя так полчаса по солнцепёку, Симха решил немного отдохнуть – у него в кармане была маленькая бутылка минеральной и ещё бутылка колы в чемоданчике. И он свернул на какой-то сквер. Там отдыхали чёрные люди, и было их несметно – взрослые, дети, мужчины, женщины, старики, молодые. Одни, собравшись в кружок и сидя на корточках, что-то обсуждали. Другие спали прямо на траве. Симха слышал уже об этом нашествии на Южный Тель-Авив людей из Африки – он только никак запомнить не мог, откуда они приезжают – ведь Африка-то большая.
Он огляделся, со старческим кряхтением присев на раскалённую Солнцем железную скамейку, и подумал, что этих чёрных людей на родине кто-то вырезать хотел, а они ушли живыми – так, слава Богу! Какой еврей откажет в ночлеге человеку, которого убить хотели, а он не дался и сбежал? Это великий грех – отродясь не было такого. Видно, и впрямь скоро Машиах придёт, когда уж евреи бездомных гонят от порога….
Чернокожий мальчишка, оборванный, быстрый, юркий, ловкий, улыбчивый, красивый, будто ангел Сатаны, пробегая мимо, вдруг ухватился за ручку его древнего деревянного чемоданчика, где уложена была пара туфель, и рванул. Старик с тем чемоданчиком когда-то домой из армии возвращался – а в армии служил он десять лет – и туфли уложил в чемоданчик для удачи. И он поймал пацана за руку:
- Глупый! Здесь пара туфель, которую я продать хочу. Моей работы туфли. Никогда так не делай, мальчик – бедняцкой работы не воруй. Работа – милость Бога к беднякам. Где твои родители?
Но вместо родителей лениво подошёл полицейский шотер:
- Чего тебе нужно от чужого ребёнка? По тюрьме соскучился? Покажи теудат зеут (удостоверение). Так. Куда идёшь?
- На улицу Дезингоф.
- Дезингоф? Что, нет денег на автобус? Ведь это далеко.
- Что тебе до моих денег, парень? Оставь меня в покое.
- Хорошо. Только открой этот ящик и покажи, что там.
- Это не ящик, а чемодан.
- Хорошо. Чемодан. Открой. О! Дорогие туфли. Сколько ж ты заплатил?
- Сынок, я не купил. Я их сам пошил. Хочу продать в магазин Дрора Абарбанеля на улице Дезингоф.
Полицейский засмеялся.
- В обувной бутик на Дезингоф? Ведь это бутик там, уважаемый отец. Бутик, понимаешь?
- Я не знаю, что за бутик, а там магазин обувной. С хозяином я немного знаком. Хочу договориться, почём бы он у меня такую обувь принимал.
- Знаком ты с Дрором Абарбанелем?
- Была у меня бригада, и я ему на виллу мебель завозил. Он в Герцлии живёт. Расплатился честно и виски угощал. Простой человек.
Шотер, вдохнул, сел на скамейку рядом и закурил.
- Дрор Абарбанель не в Герцлии живёт, а только иногда приезжает туда. В Америке он живёт. Это тебя угощал, наверно, управляющий. Слушай, давай я туфли эти сестрёнке своей куплю, похоже, как раз по её ноге. Сколько ты хочешь за них?
- Сынок, не обижайся. Но я хочу таких туфель сдавать им в месяц десяток пар, потому что и заготовки, и колодки, и для каблуков стержни – всё у меня уже есть – только садись и дратву тяни. Но таким туфлям продажная цена не меньше пяти-шести тысяч шекелей. А закупочную цену я б им объявил шекелей восемьсот и до полутора тысяч. Ведь, мимо самой работы – а работа ручная – материал стоит дорого. Это опоек, не знаю, как на иврите – с молочного телёнка кожа, и доброй выделки.        
- Таких денег у меня, конечно, нет. Не хочу тебя огорчать, но тебе они так платить не станут. Что ты? Тысячу шекелей за пару! Они итальянскую-то обувь получают дешевле. Откуда ты цены такие взял?        
Старик улыбаясь, положил тяжёлую руку парню на погон:
- Старым дураком ты меня считаешь. И всё же пожалел. Только добрый человек – по-настоящему добрый – старого дурака пожалеет. И я твоей сестре пошью туфли не хуже этих – просто в подарок от сердца, а ты её мне в Иерусалим привези, чтоб я мерку снял с ноги. Красивая сестрёнка у тебя?
- Такая красавица, что глазам больно, клянусь! Скоро уж ей семнадцать.
- Нас тут двое мужчин, и никто не слышит, о чём говорим. Скажи откровенно, что в женщине самое главное? Ну?
Шотер задумался, лукаво улыбаясь.
- Говорят, у женщины – глаза.
- Да ладно врать – глаза! Женские ноги – самое красивое на белом свете. Самое красивое и самое опасное. Человека ведь можно убить за пару женских ног. Ноги женщины – великое чудо. Всегда ведь – пройдёт красавица, а ты ей вслед посмотрел – куда ты смотришь? На её ноги. Упаси Бог, ноги женщине плохой обувью испортить. Такого сапожника Бог накажет.
Полицейский улыбнулся и задумался.
- Ты настоящий сапожник. Первый раз такого вижу.
- Молодой ты ещё. Многого в жизни не видал.
Парень вытащил мобильный телефон – не служебный, а собственный – и набрал номер.
- Ави, подъезжай сейчас ко мне. Машина нужна. Где я быть могу? Суданцев охраняю. Сукины они дети. Пока всё спокойно. Никого не трогают. Да, травку курят, но всё спокойно. Вся стая здесь. И, тот худой, высокий, в красной майке – помнишь, который от нас тогда смылся? – он тоже ещё не ушёл. Пойдёт по распродажам воровать – он, думаю, к Старому Яффо, на набережную пойдёт сегодня, а пока сидит и травку курит. И девка с ним. А сумки нет. Видно, вчерашний товар сдали, отдыхают. Мне, однако, нужна машина. Срочно. Ничего не случится за десять минут. Мне нужно одного человека на Дезингоф отвезти. Прошу как друга. Жду – он обратился к Симхе. – Беда с этими людьми. Через две минуты подойдёт машина, и мы тебя отвезём. Слишком жарко для прогулок, отец. Послушай. У тебя семья, дети?
     - Они воруют, эти люди? Я бухарец. У нас семьи большие. Большое спасибо тебе, сынок, – проговорил Симха.
- Работы им нет, вот и воруют. Да если б только воровали. Чего угодно можно ждать. Зря родные тебя одного отпустили в Тель-Авив. Ты всё же в бутик Абарбанеля не носил бы свои туфли. У тебя их там не примут на продажу. И я боюсь….
- Чего боишься ты? И сын мой сказал: “Боюсь”. Чего бояться?
флаг

День рождения. Мне 67 лет!

Это я отвечаю всем, кто поздравил меня в комментариях к предыдущей записи:

Дорогие мои друзья! Всех вас я люблю, всем благодарен и перед каждым виноват. Ничем не могу искупить вины, кроме своих рассказов. И я их обязательно буду сюда высылать, пока не умру.

Сегодня я со своим ноутбуком собирался поехать после работы в Тель-Авив и там в ресторане "Алладин" смотреть на закат Солнца и что-то читать или писать. Но сегодня устал (канун Песаха), а тут ещё хамсин и 31 градус. И небо оранжевое, грозное - впереди еврейская Свобода!

Я поехал домой и сейчас, и завтра попробую закончить рассказ "Старый сапожник и негритёнок". Тогда вышлю его в ЖЖ - в несколько приёмов, потому что он длинный.

Пью шотландский   виски "Чёрный ярлык" - для никайонщика ещё не самый худший вариант:))
флаг

(no subject)

Фридлянд Григорий Самойлович. Род. 27 сентября 1897, г.Минск, еврей, член ВКП(б), обр. высшее, профессор, декан исторического факультета МГУ, прож.: г.Москва, ул.Садово-Каретная, 3-й Дом советов, кв.3.
Арестован 31 мая 1936. Подписан к репрессии по первой категории (расстрел) в списке "Москва-центр" от 27 февраля 1937 на 33 чел., №28, без подписи представляющего. Подписи: "За". Сталин, Молотов, Каганович (на первой странице списка, №1-24); Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович (на второй странице, №25-33). Приговорен ВКВС СССР 7 марта 1937 по обвинению в участии в к.-р. тер. организации. Расстрелян 8 марта 1937. Прах захоронен на территории Донского монастыря г. Москвы. Определением ВКВС от 21 ноября 1956 реабилитирован.

Друзья, это мой дед. Его пытали чуть меньше года. Он был ужасным человеком - но искренним, честным по-своему, по-доктринёрски - и расплатился, кажется, по всем жесточайшим счетам.

Своего журнала я не бросил.  Много пишу - просто трудно стало успевать за жизнью. Привет!:)))
флаг

О больших и маленьких

Я человек небольшого роста. Метр, семьдесят – по нашим временам немного для мужчины. Но как-то так вышло, что я всегда ощущал себя большим и любил всех маленьких – даже, когда сам был совсем маленьким, лет пяти от роду. Когда ранней весной на Южном Сахалине я тайком уходил в тайгу, на нашу первую сопку – дальше-то мне было ещё не добраться, а крутой склон сопки уже, будто ковром, устлан был среди ещё тающего снега ярко-синими подснежниками – я мог, присев на корточки целый час рассматривать такой цветок, и мне хотелось плакать, и сейчас, когда об этом вспоминаю, у меня на глаза наворачиваются слёзы, потому что цветок был маленький и беззащитный, но принято было цветы эти собирать, в наших избах на столах стояли большие блюда с водой, где множество цветков этих плавало – очень красиво. У меня дома, правда, подснежники не собирали, и в доме моём их не бывало весной.  И тогда – невероятно давно, больше полувека тому назад – мои ладошки собирались в кулаки, чтобы драться со злодеем, который хочет сорвать такой цветок.  

Немного позднее, когда мне было уже восемнадцать или девятнадцать, я служил матросом на ледоколе “Ерофей Хабаров”, и мы работали на проводке судов от Берингова пролива до бухты Нагаево – в Магаданский порт. Был такой случай – тоже ранней весной. Чуть западнее Ратманова судно в больших торосах потеряло ход и остановилось. На огромной глыбе льда, взломанного форштевнем, оказался детёныш тюленихи, быть может, погибшей, а вернее всего, просто отступившей перед исполинской громадой надвинувшегося на неё борта и оставившей своего детёныша. Выкинули штормтрап, кто-то спустился, взял белька и поднял на борт.

Погода была безветренная, солнечная, и матросы, я в их числе, собравшись на баке, забавлялись с белоснежным черноглазым зверьком, который был очень любопытен и совсем нас не боялся. Из ходовой рубки послышался по трансляции голос старпома:

- А ну, хватит мучить белька, вашу мать! Пробатов, бросай его за борт. Нашли игрушку. Он ещё маленький – мучить его. Вот, тебя бы сейчас к нему домой, в забортную воду – она минус четыре. Да гляди, салага, не промахнись – попадёт он на лёд, разобьется!

И я поцеловал белька в чёрный мокрый его нос и бросил его за борт. Но нас ветром разворачивало, и белёк попал не в воду, а на лёд. Он разбился. Его уж было не воскресить. Это одно из тяжелейших в моей долгой жизни воспоминаний. Тут же подлетевший ко мне плотник ударил меня в лицо с яростным криком: “Сука! Разъебай!” – моряки очень любят животных. Я утирал рукавом кровь, хлынувшую из носа, и плакал. Это были слёзы горькие, но они были добрые, на пользу мне пошли. Спасибо тому судовому плотнику. Давно его в живых нет – он был тогда старик.

А сейчас я и сам уже стар, огонь и воду прошёл, и чёртовы зубы, и даже отчасти медные трубы, но такое сердечное качество меня не оставило, и поэтому, хотя и с большими оговорками, конечно, можно сказать, что я счастлив был всегда, и сейчас я счастлив – оттого, что люблю всех маленьких и беззащитных и могу любоваться ими. Конечно, я детей человеческих люблю, прежде всего – мне они ближе всех остальных маленьких, ведь какой там я ни есть, а человек. И поэтому, когда я прочёл о законе по поводу ограничений усыновления российских сирот, я подумал:

Путин – не человек. Не скверный человек, а совсем не человек. И уж никак не беглый, как мне когда-то - и я писал об этом здесь - пришло в голову. Ведь беглые, хотя и не всегда добрые, но всё ж люди.  

И мне вспоминается история Крестового похода детей. Думаю, не мне одному вспоминается в эти дни эта дьявольская затея объединившихся обскурантов и бессовестных работорговцев. Их было около тридцати тысяч малых детей. Большие взрослые дяди повели их сражаться с сарацинами за гроб господень, а другие большие дяди решили, что, поскольку Иерусалима детям всё равно ведь не отвоевать, так не разумней ли будет на этом прилично подзаработать. Вот, я сейчас посмотрел в Интернете: Гуго Ферреус и Гийом Поркус – так звали этих почтенных негоциантов. Негоциант - это, как определяет интернетская Википедия, оптовый купец, международный коммерсант, человек, значит, вполне респектабельный. Ну, вот они и продали тридцать тысяч детей – вероятно, не продешевили. И, думается, многими уважаемыми людьми того времени эта сделка расценивалась как ценный вклад в дело развития международной средиземноморской торговли, менеджмента, маркетинга…, ну, как там ещё?

Эх! Сукины дети!

флаг

(no subject)

    Я молчу, потому что много работаю. Но я жив, и никогда в жизни я не был жив в такой степени, как в эти дни. И я счастлив впервые, быть может, за минувшие сорок лет. Я не могу сказать, от чего я так счастлив - стыдно сказать, но я боюсь сглазить, друзья.
    Вы, однако, расскажите всему свету, что Беглый счастлив. Многие не поверят, многие огорчатся, но многие, надеюсь, улыбнутся моему счастью.

    Думаю, к сожалению, что мой текст "Наших бьют!" понравился тем, кто мне вовсе не нравится, и не понравился тем, кто, наоборот, нравится мне. А Мише Фурману понравился этот текст. И ещё одному человеку, о котором я вам скоро расскажу - когда наберусь храбрости, тогда расскажу. Им понравилось - это хорошо!

    Вот, о чём я думаю сейчас: http://berkovich-zametki.com/2005/Starina/Nomer12/Torpusman1.htm#note1txt 
Читаю и перечитываю, и снова перечитываю. С этими стихами мне не страшно на этой дороге.
флаг

Не смотря ни на что

В эти тяжкие и унизительные для каждого израильтянина дни я по-прежнему, как всю мою долгую жизнь, обращаюсь ко Льву Толстому, поскольку для любого образованного человека на планете он - источник всякого истинного знания того, что собою представляет война как состояние общественного организма.

Наш нынешний премьер-министр - профессиональный военный в прошлом. Наш министр обороны - наиболее опытный и знающий военный специалист в мире. Наш Начальник Генштаба, также, опытный и добросовестный офицер и неустрашимый солдат, не раз доказавший это на поле боя. Однако, наши войска потерпели позорную неудачу, и позор этот может быть смыт только кровью противника, торжествующего сейчас нежданно лёгкую победу. Как же это могло случиться?

Вот, что писал о военном руководстве Л. Толстой около столетия тому назад:

"Он должен быть ограничен, твердо уверен в том, что то, что он делает, очень важно (иначе у него недостанет терпения), и тогда только он будет храбрый полководец. Избави бог, коли он человек, полюбит кого нибудь, пожалеет, подумает о том, что справедливо и что нет".

"....Одно, что бы я сделал, ежели бы имел власть, - начал он (князь Андрей) опять, - я не брал бы пленных. Что такое пленные? Это рыцарство. Французы разорили мой дом и идут разорить Москву, и оскорбили и оскорбляют меня всякую секунду. Они враги мои, они преступники все, по моим понятиям. .... Надо их казнить. Ежели они враги мои, то не могут быть друзьями, как бы они там ни разговаривали в Тильзите".

Важнейшие с моей точки зрения места в толстоском тексте я решился самостоятельно подчеркнуть.

Если вместо Тильзита вставить Кемп-Девид, Осло, Рамаллу или что-то ещё подобное - выйдет в точности ситуация на Ближнем Востоке по окончание войсковой операции "Облачный столп".

Бени Ганц заявил, будто со временем все мы убедимся в верности внезапной остановки операции. Хорошо, если он желаемое выдаёт за действительное. Но верится с трудом, и я думаю, что он просто малодушно солгал армии и всему народу. И всему миру, что тоже немаловажно. Это не генерал-лейтенант сказал, а испуганно пролепетал исполнительный младший лейтенант, не смеющий иметь собственного мнения!
флаг

(no subject)

Времени у меня нет совершенно, но постоянно что-то приходит в сердце, а из сердца иногда удаётся что-то перетащить в голову.

*
Эх, дешёвые серёжки с бирюзой!
Только помню: сердце бьётся,
Как перед грозой.
……………

Возможно, что-то ещё будет дальше. Но это, мне кажется, на что-то похоже. Если кому-то вспомнится, напишите мне, пожалуйста, не украл ли я эти три строчки у кого-то:))

А это стихотворение я написал в Калининграде, в середине 60-х. И я послал его с небольшой подборкой, из которой удалось мне вспомнить только одно – в “Юность”. Оттуда позвонили Свету. Он мне звонил в Калининград и кричал:

- Почему ты хочешь погубить свою жизнь? Почему не по течению, не против течения, а обязательно поперёк?

А я, будучи пьян – только что после рейса – благодушно дядьке своему ответил:

- Молодец, Свет! Верно определил мой курс. А будущее моё – за горизонтом.

Тогда мне было немного больше двадцати. Сейчас мне шестьдесят шесть, и мой образ мыслей, мой курс не изменились. По-прежнему иду за горизонт.

*
Иду, куда глаза глядят –
Там в небе лебеди летят,
Там в синем море острова,
Там в чистом поле трын-трава….

Я хлеба вашего не ел,
И вашей водки я не пил,
И песен ваших я не пел,
И женщин ваших не любил!

Мне ваше горе – не беда.
Ночные воют поезда,
И снова я уйду туда,
Где славно мне жилось.

Туда, где славно мне жилось,
Туда, где сладко мне спалось,
Когда, подвинувшись к костру,
Я спал на ледяном ветру,
А искры жаркого костра
Летели к звёздам до утра.
флаг

Наших бьют! /окончание/

Еврейский Мемориал

В 2001 году мне позвонили из редакции “Новостей недели”, куда я еженедельно тогда давал кое-какие материалы, и попросили встретиться с неким Арье Бергером. Звонила одна очень милая девушка, и я решился немного пошутить:
- Так таки с самим ярлом Биргером? На Том Свете? Но я не знаю пока ещё, когда попаду туда. Чем он, кстати, там занимается?Collapse )
флаг

Наших бьют!

Этот материал я пытался написать уже несколько лет. Некоторые высказывания Давида Эйдельмана, которого я очень ценю и стараюсь читать регулярно - насколько сил и времени хватает - подтолкнули меня. И вот, я высказался.

Материал велик, и я высылаю его в два приёма. Также, прошу простить те ошибки, которые можно объяснить спешкой.

http://www.youtube.com/watch?v=vCaTdkB7whw

Наших бьют! или “Русские” в Израиле

Вор, наверное, обрадовался, завидев чемодан Платонова. Он думал, там лежит фляга спирта, шевиотовый мантель и большой кусок говядины. То, что зaтем обнaружилось, было крепче спиртa, ценнее шевиотового мaнтеля и дороже всей говядины нaшей плaнеты. Просто вор этого не знaл. Видно, он родился хроническим неудaчником. Хотел рaзбогaтеть, a стaл влaдельцем пустого чемодaнa. Что может быть плaчевнее?
/Довлатов. “Ремесло”/

Романтизм

Как всякое национально-освободительное движение, сионизм имеет в качестве фундамента романтические – именно романтические – представления о том, что возможно и о том, что невозможно. Поэтому краеугольным камнем сионизма является убеждение в том, что возможно всё, достигаемое усилием воли, храбростью и верой в правоту сионистской идеи и сионистского дела.
Если сионизм не что иное, как форма романтизма, человек, превыше всего почитающий материальные блага, никогда не сможет стать сионистом. Это вовсе не открытие Америки, а констатация всем известного факта. Открытие Америки было романтическим воплощением научно-прагматического вывода о том, что планета, население которой всё сильнее испытывает необходимость в кратчайших путях сообщения, рано или поздно их получит, поскольку имеет форму шара. Несомненно, это важнейшее событие в Мировой Истории. И точно так же создание независимого еврейского государства в результате Войны за независимость – явилось романтическим воплощением практического вывода о том, что всемирный народ может и поэтому должен вернуться туда, откуда историческое движение унесло его вследствие трагической неудачи двухтысячелетней давности. И так же несомненно, что это важнейшее событие в Истории еврейского народа как создателя современной цивилизации и миропорядка. Стабилизирующая роль, которую, не смотря на тягчайшие внешние и внутренние проблемы, в эти грозные годы Израиль играет в бушующем анархией мире - тому очевидное подтверждение.
То обстоятельство, что Христофор Колумб был моряком, с молодых лет очень вдохновляло меня. Ведь, как и этот великий мореплаватель, я тоже еврей и тоже был когда-то профессиональным моряком – по крайней мере, это единственная профессия, которую я могу подтвердить документально.
Быть может, это смешно, но, когда я в 2000 году сошёл с трапа самолёта и под ногами ощутил Землю Дома Яакова – я вспомнил Колумба, и сердце моё застучало так же, как застучало сердце великого человека 12 октября 1492 года при выкрике вперёдсмотрящего матроса Родриго де-Триана с борта каравеллы. “Пинта”: "Земля!”.

Наших бьют!
Когда я впервые услышал этот памятный каждому советскому человеку, вовсе не панический, а скорее боевой, призывающий дать немедленный отпор нападающим чужакам призыв? Не помню, конечно. Да я самого себя с самого раннего детства не помню без этого отчаянного и одновременно бодрого, воинственного выкрика.
А когда я впервые задумался о его сокровенном смысле? Вот, это я помню хорошо.Collapse )
флаг

Клятва

Я честью своей клянусь - честью, на которой за шестьдесят шесть лет жизни беглого нет ни одного позорного пятна - все мы (за исключением дураков и подлецов, разумеется) увидимся за одним столом в городе Иерусалиме. 

Дайте только срок. О ком, собственно, я говорю? Да о каждом честном человеке из моей ленты. Каждый ведь сам знает - приглашать мне не придётся никого.

Дайте только срок! Вот, когда я, наконец, проснулся: Вновь Ричард стал самим собой. Прочь тени! - последнее я украл у Шекспира, но, как мы с ним старинные приятели, он не обидится на меня. Его я не приглашаю - он человек, слишком уж занятой:)).