Михаил Пробатов (beglyi) wrote,
Михаил Пробатов
beglyi

Некогда Гай Марий, осаждённый в своём последнем боевом лагере молодым ещё, удачливым, счастливым Суллой, сидел в своём шатре и твердил:

- Я победил кимвров!

Я когда-то писал стихи. Несколько стиховорений выслал в разное время в ЖЖ. А сейчас высылаю довольно большую подборку.

У меня сейчас положение, вроде как у Мария :)) Вспоминаю. Что-то ведь удавалось.

Справка: Все материалы по поводу моего отношения к той или иной религии находятся в Израильском Министерстве Иностранных Дел (или Внутренних Дел - не помню точно).

Михаил Пробатов


*
Я долго заперт был в тюрьме,
И в смутном сне молился Богу.
И вот однажды - снится мне
Луна над зимнею дорогой.

И ветра свист, и волчий вой,
И чистое мерцанье снега,
И долгожданного ночлега
В морозной мгле огонь живой.

Вино и хлеб, и у огня
Старик дымит вишнёвой трубкой.
Молодка глянет на меня
И мимо, бусами звеня,
Пройдёт в цыганской пёстрой юбке.

Судьба бездомная моя!
Иной свободы я не знаю.
Налей прохожему, родная.
Налей, хорошая моя!

*
Какое солнце страшное зимой!
Откуда, из какого издалёка
Глядит в Москву живое это око?
И в клубах пара стынет город злой.

Москве плевать. Вон там свалился кто.
Он поскользнулся спьяну? Он замёрз?
Он торопился. У него работа
Была. Он в папке что-то нёс.

Не удержался и упал, бедняга,
И треснулся о наледь головой.
Кровь – ручейком за ворот меховой.
В глазах открытых стекленеет влага.

И всё. Конец. И мимо, мимо, мимо
Толпа московская проходит и бежит.

И Ангел Божий строго и незримо
В толпе его от бесов сторожит.

А бесы те железными крылами
Звеня, вокруг летают и снуют.
Я простоял там несколько минут.
Какое солнце страшное над нами!

- - - - - - - - - -
После двух с лишним лет унылого нытья, я всё же собрался и уезжаю в Израиль, и это почему-то вызывает раздражение. Я не понимаю. А я что, всё должен понимать? Еду к жене. Еду в еврейскую страну, какова б она не была. Еду! Надолго? Возможно навсегда, но я беглый и подобных зароков не даю. Я подумаю. Только не сейчас. Сейчас я ещё в России. Россия страна – моя.

Это есть у меня в журнале. Я ехал в совершенно пустом вагоне ветки Беломорск – Лоухи и написал эти стихи, глядя в окно, где тянулась дремучая тайга, родная, вольная. К поезду вышел огромный, невыразимо грациозный и величественный сохатый и смотрел на пролетающие мимо вагоны. Это было моё:

***
Тоска высокая, да небо низкое.
А знаешь русскую судьбу мою?
Брусника сладкая, а клюква кислая,
Любовь далёкая, разлука близкая,
А водка горькая в моём краю….

Что мне ещё об этом написать? Когда я бежал на звук взрыва к разбитой уже иерусалимской пиццерии «Збарро», когда стоял за спинами оцепления, глядя на разорванных в куски братьев моих – это тоже моё!

Ярость

Приходи ко мне снова разграбить мой дом -
На пороге я встречу тебя с топором!
И пред Богом я насмерть, клянусь, постою
За еврейскую вечную нашу семью,
За еврейское вечное небо
И за корку еврейского хлеба!

За столетье по локти ты в братской крови
И в подельники больше меня не зови.
Я не стану на совесть грехи твои брать,
И не стану я сопли твои утирать,
И срамным твоим матом божиться,
И в могилу с тобою ложиться!

Только Бог нас рассудит – Он знает вину,
Кто с блядями паскудными пропил страну,
Кто растлил безобразно своих сыновей,
Кто глумился, как пёс над святыней своей….
Это вы здесь чертей вызывали,
Это вы здесь Христа продавали!

Ваша страсть, ваша мука во тьме мировой,
И расплата над вашей хмельной головой!

***
Ну, давайте, я вспомню, как я замирал,
И как вы сторожили меня.
Чтоб не встал на дыбы, чтоб ремни не порвал,
Не сорвался бы, цепью звеня!

Вы боялись, чтоб я на скаку не заржал,
Разметав конюхов по снегу.
Вы боялись меня, чтобы я не сбежал
Злым намётом во тьму и пургу.

Ну, давайте припомним, как смирно я ждал,
Ждал я часа, и час мой настал.
Караульный меня на морозе проспал.
И я в степь налегке ускакал.

И у вас нет коней, чтоб нагнали меня,
А в буране и след мой простыл.
Мне б чуток ещё света морозного дня,
Мне побольше б азарта и сил.

А вот о любви. Всё, что я здесь помещаю о любви – это жене. И. Архангородской.

***
Сплети мне кружева….
Ну, хочешь: Будет лето,
Зелёная трава, и купол золотой,
И юная листва, и жаркий ливень света,
И тишина, и птицы и покой.

Сплети мне кружева, и пусть они по небу,
Как облака, плывут в далёкие края.
Туда пускай плывут, где я ни разу не был,
Туда пускай плывут, где кто-то ждёт меня.

А Тот, Кто ждёт меня, Он пусть меня не судит,
А просто пусть поймёт, как хороша была,
Ты в час, когда устав от наших горьких судеб,
Где все пути темны,
Мне кружева плела.


***
Не отнимай любви своей,
Живых волшебных рук.
В холодном доме всё темней,
Всё уже света круг.

И ноет за окном всё злей
Какой-то тусклый звук.
Не отнимай любви своей,
Живых волшебных рук.

Там за окном – сырая тьма.
Меня зовут туда,
Где в поле посох, и сума,
И горе – не беда.

И там последний мой расчёт
Последний мой ответ.
Крупа в лицо, и скользкий лёд,
И там пощады нет.

Но сердце рваное моё
Возьми в свою ладонь –
В лесу утихнет вороньё,
Заржёт мой бодрый конь.

Я по крыльцу сбегу во двор,
Где пляшет он в седле.
Нам вольный, ветреный простор
Откроется во мгле

Светлеющий рассветный край,
Начало новых дней….
Волшебных рук не отнимай,
Живой любви своей!

***
Уснули старинные саги,
Как сосны в морозном снегу.
Мне страшно, я белой бумаги
Боюсь, и писать не могу.

Когда я за стол мой унылый
Над «Эрикой» старой сажусь
Мне скучно, и всё мне постыло,
И я никуда не гожусь.

И слабость, и божья немилость,
И оттепель ранней весной,
И что-то с Россией случилось,
И что-то твориться со мной.

И снова плетёт пустомеля
В эфире бессовестный вздор.
Неделя бредёт за неделей,
Грядёт за позором позор.

Но я вспоминаю дракона
Над острым форштевнем ладьи.
И ветер, и горные склоны,
Где воины бились мои!

Тогда б я поехал с отрядом
На рыжем бахмате лихом,
А ты гарцевала бы рядом
В пушистом плаще меховом.

Ни слова об этом, ни звука….
Уж нас повенчали давно
Еврейская злая разлука,
И русское злое вино.

*
Потому что жена – это просто
Вялый росчерк в унылой строке.
А любимая женщина с Оста,
Жарким солнцем встаёт вдалеке.

Потому что жена – это синих чернил
Злая капля, в бумаге пустой.
А тебя я, как небо и землю, любил,
Был, как пламенем, полон тобой.

***
Приснилось мне: Еду я, еду
Навстречу постылой судьбе.
И длятся хмельные обеды –
В трактире, в харчевне, в избе….

А снег то в лицо мне всё лепит,
То сыплет мне за воротник.
А степи? Что ж степи, как степи,
И пьяный разбойник – ямщик.

За мною не слышно погони,
Уж я безопасен врагу.
Храпят отощавшие кони,
Плутая в крещенском снегу.

И только недобрая слава
В буране бредёт за спиной.
Прощайте, конечно, вы правы –
Что толку тащиться за мной!

Прощайте! Попал я в немилость
И еду в именье своё.
Да полно! Мне это приснилось –
Былое, чужое житьё!

*
В мутном тумане не видно пути.
Сердце колотится в зябкой груди.
Низкое небо – там пусто без Бога.
Как далека эта злая дорога!

Очи её горячи и смелы.
Имя её, будто посвист стрелы.
В тонких руках её чистая сила.
Помнит? Забыла?

*
И у меня была любовь....
Но вечно жадет плоть слепая,
Нечистым жаром закипая
Бунтует бешенная кровь!

И я молился в тишине,
Глотая радостные слёзы.
Но стыд неверной лживой позы
Внезапно возникал во мне.

Он жил во мне - в той тьме проклятой,
На дне, в бездонной глубине,
Откуда к Богу нет возврата.

А это накануне отъезда из Израиля в Россию:


***
Рано утром пью чай и курю у окна –
На рассвете там горы светлеют.
И средь гор тех, пологих, безлесых одна
Как-то старому сердцу милее.

Что за место? Когда я в те горы приду
И в тени той горы успокоюсь?
Если есть там ручей, костерок разведу
И ночлег, мне привычный, устрою.

Но в краях тех совсем не бывает воды –
В котелке кружки чаю не сваришь.
И давно там не виданы дичи следы,
И жаканом оленя не свалишь.

Да к тому ж там двустволки теперь не в цене,
Там охота на зверя иного.
Выйду утром к окну - пусть привидится мне
Эта сопка родимая снова.
/Иерусалим. 2003 г., октябрь/

***
Нас миновала Божия гроза.
Гром прогремел, а Божий гнев не грянул.
И Бог на мир с улыбкой тихой глянул –
Листва дрожит, сияя, вся в слезах.

Грозу несло немного стороной,
Но я слыхал могучие раскаты –
Там на земле, Создателем проклятой,
Свирепый град прошёл косой стеной.

Там смерть была, там не смеются дети,
Там битая пшеница полегла,
А здесь уже опять идут дела,
Как бы грозы и не было на свете.

А здесь уже орёт магнитофон,
Гляди, как здорово: с лотка торгуют пивом!
И вот уже сюда неторопливо
Мужчины пьянствовать идут со всех сторон.

Бред вечный мутным катится ручьём –
Должны ж перебеситься молодые!
Ну, я-то помню времена крутые,
А жив остался, значит не при чём.

Но вдалеке, там, где угрюмым строем
Застыли уцелевшие леса,
Уже темнеют мрачно небеса,
И тихо там пред новою грозою….

А вот стихи, по поводу которых А. Межиров закричал:

- Зачем, чёрт вас побери, вы написали это очаровательное стихотворение? Что теперь делать? – могу этим гордится.


«Барыня»
А помнишь, как в Москве, а Сретенке,
В толпе нарядной свист и крик,
Напев удалой древней песенки,
И пляшет пьяненький старик.

Он пляшет в валенках с калошами -
И пляшет лихо, и поёт,
И эта песенка хорошая
Сто лет в Москве живёт.

И пляшет, и не хочет каяться,
Он пьяный, в валенках, смешной.
К нему никак не протолкается
Серьёзный серый постовой….

А помнишь, как в Москве, на Сретенке?
Ты вспомни: Сретенка, Москва….
Какие милые слова
Какая памятная песенка!

А это стихотворение – тысячу лет тому назад я прочёл Д. Самойлову. Мы почему-то стояли у входа в метро «Маяковская». Он, как чаще всего, был не пьян, а слегка под шафе. Не слишком милосерден он был к чужим стихам, к моим в том числе, и вообще, считал меня, кажется, пустым парнем. А эти стихи он выслушал, хмурясь, и вдруг сказал:

- Жаль, что Трифоныч умер, - Он имел в виду Твардовского.

Вот я буду умирать и вспомню эти слова Дезика:
***
На Колхозной есть пивная –
Там Москва гуляет-пьёт.
Там Россия, мать родная,
Водку, пиво продаёт.
Там на нож нарваться можно,
И в железку там игра,
И заходят осторожно
В ту пивную мусора.

Как откроют утром рано,
Будни, праздник – всё равно,
Там старик какой-то пьяный
Собирает на вино.
Пьяный мёртво, безвозвратно,
Клок седой над потным лбом,
И пороховые пятна
На лице его рябом.

У него такая глотка –
Только, братцы, наливай!
И на лацкане колодка,
Пропуск прямо к Богу в Рай.
Что он горя перевидел,
Крови, грязи, пота, слёз,
А на братьев не в обиде
Он за всё, что в жизни снёс.

Всё простил солдат-калека.
Наплевать по чьей вине
Так загнали человека
На работе и войне.
Он смеётся, сыпет матом,
Головой седой трясёт,
И ему в пивной проклятой
Каждый водки поднесёт.

Но, когда под вечер тёмный
Возвращается домой
Он своей Москвой огромной,
Он своей Москвой родной –
Злой, лихой, хмельной, весёлый,
До утра идёт во тьму –
Сам с небес святой Никола
Улыбается ему!


***

Вот и вступили мы в смутные годы,
Будто под тёмные, мрачные своды –
Сыро и душно, не видно ни зги,
Не разберёшь, где друзья, где враги.

Кто там во тьме окаянной таится?
Чьи там колышутся бледные лица?
Камни осыпались? Плещет вода?
Господи, как мы попали сюда?

Шли мы весёлой дорогой кровавой –
С дракою, с песней, и с ветром, и славой,
С лютым морозом, с палящей жарой.
Мир потрясли исполинской игрой!

Сколько мы сосен в тайге повалили,
Сколько мы братьев своих погубили….
Водки, и слёз, и огня, и свинца
Мы не жалели, не чуя конца.

Свечка последняя меркнет и тает,
Пискнув, летучая мышь пролетает.
Что впереди там? Глухая стена….
Славься великая наша страна!

***
С.Бударову

Вот я песенку, братец, тебе пропою:
Как бы ни было в сердце темно –
Чтоб за деньги ты бабу не продал свою,
Чтоб любовь не сменял на вино.

Что прошло – пусть о том не болит голова,
И что пропил, на то наплевать!
Ведь слезам не поверит столица-Москва,
Наша строгая родина-мать.

Пусть она не поверит и пусть не простит,
Пусть она ничего не поймёт.
В тёмном небе над крышами ангел летит
И во мраке он Бога зовёт.

Он мечом рассекает кромешную тьму,
Собирая небесную рать….
А как жить тут, я, братец, и сам не пойму,
И не знаю, как тут умирать.

Я не знаю, что делать с тобой и с собой –
Страшно русская ночь глубока.
Ночью белые крылья шумят над Москвой,
А к рассвету в крови облака.

***
Господи! Морозец в ноябре,
Чтоб с утра проснуться, как родиться.
У колодца ледяной водицы
Из ведра напиться во дворе.

Тишина, мороз, ни ветерка,
Колкий иней молодо искриться,
И на солнышко перекреститься
Поневоле тянется рука.

Боже, дело рук твоих чудесно!
Я проснулся, значит, жив пока.
И умру, и сова я воскресну….
Отчего ж так трудно, сердцу тесно,
Тьма всегда со мной, всегда близка?

Отчего бескрыло наше слово,
И молитва, что под силу нам
Из-под гнёта тяжкого земного
Понапрасну рвётся в небеса?


***
Голос Бога звенит, как стальная струна,
Слово Божие – остро, как нож.
И ножом тем искромсана наша страна,
И на карте её не найдёшь.

Зря князья собирали под мощную длань
Мир нестойкий и скользкий, как ртуть –
И балтийскую ясную синь – Колывань,
И кипчаков, и угров, и жмудь.

Зря их добрые кони топтали траву
По степи за великой рекой.
И теперь я не ведаю, где я живу,
И не ведаю, кто я такой.

И в угаре московского дымного дня
Стал я глупым и слабым, как шут.
Не по-русски на рынке окликнут меня,
Не по-русски меня назовут!

***
Там жили люди, и шакалы,
И крысы, и нетопыри,
И нечисти иной хватало
В трухлявом сене и пыли.

Они пред идолом кривлялись –
Он был из сучьев и тряпья.
Скулили, грызлись и лизались,
И там была судьба моя.

Я весь был там, в крови и плоти,
И всем был брат, и всем бы враг,
И весь по горло был в работе
Любовных игр и злобных драк.

И в час ночной, когда в пещере
Колдун свой факел зажигал,
Я приходил и гнусной вере,
И гнусной мудрости внимал.

Но в глубине души дремучей
Я знал, что где-то воля есть,
Что в небесах и птиц летучих,
И звёзд бесчисленных не счесть.

И вот я из пещеры вышел
И не нашёл, чего искал.
Взлетел и вижу: крыши, крыши –
Их искорёженный металл….

И я летел. И где-то там,
Вдали, над миром обречённым
Лаодикийской Церкви храм
Вознёсся куполом злачённым….

***
Мирно спите все добрые люди,
Дай вам Боже покойного сна!
Завтра оттепель, завтра весна,
Поутру Воскресение будет….

А пока, до утра
Не ходи со двора,
И в подушку хмельной головой.
В печке ветер поёт, и всю ночь напролёт
Плачет ангел, забытый тобой.

Плачет ангел во мгле ледяной.
Холодны голубые снега.
И луна замерзает над нашей страной,
И свистит до рассвета пурга.

Мирно спите, все добрые, злые,
И во сне посетит вас Христос,
А меня поведут на мороз
Под конвоем бойцы молодые.
Тихо клацнут затворы стальные –
Всё равно им, и что с них за спрос?

Спите бедные – добрые, злые!


А это стихотворение…. В начале 74 г., зимой, я пришёл в редакцию «Беломорской трибуны» с целью занять у ребят пятёрку.

- Смылся твой Солженицын за бугор.

- Да плюнь в глаза тому, кто тебе это сказал!

Я писал это, ещё не зная, что Солженицына выслали. Я думал, что он сам уехал. Тогда я к отъездам относился очень отрицательно.

***
А.Соженицыну
Бог твой судья в чужедальнем краю –
Знает Он силу и слабость твою.
Годы, как тени пройдут, ну и пусть,
Ты уезжаешь, а я остаюсь.

Жили мы в доме казенном своём
И остаёмся с Россией вдвоём,
И остаёмся с Россией одни
В зимние ночи, осенние дни.

Грешная, стылая, стыдная грусть –
Ты уезжаешь, а я остаюсь.
Горькое, злое, хмельное вино-
Ты умираешь, а мне всё равно!

***

Благословенный край, куда пути не знаю,
Где родина моя ещё жива!
Там по утру прозрачная, льдяная,
Ликующая плещет синева.
Там к ночи тонкой нащепать лучины,
Печь истопить, согреть остывший дом,
Пить чай и тосковать по-русски, без причины,
И сердцем плакать и болеть о неземном.
Курить, молчать и слушать свист позёмки
И гул угрюмых елей – завтра в путь.
И собирать убогую котомку,
И помолиться Богу, и уснуть.
А по утру попить воды холодной
И выйти в валенках на звонкий хрусткий снег….
Даль снежная моей страны свободной,
Где умирает русский человек!
Туда – из тьмы, для вечного покоя, для тихой песни бубенцов в снегах….
Я в каменном мешке, в удушливых тисках –
О, Господи, да что ж это такое?


***
Гулкие колёса стучат не умолкая.
Ты заваришь чаю, сядешь у окна.
За окном вагона тишина такая,
Ясная, лесная стынет тишина.

Проводница Света! Вот наступит лето –
Жарко будет в этом номерном году.
Железные вагоны, да пьяные перроны
Да встречи, расставанья – на радость, на беду.

И тоска, и юность, и любви немножко,
А с водкой всё забудешь, всё выгорит в золу.
Птицей бы сорваться на ходу с подножки
В синюю, ночную, ветреную мглу!

А гулкие колёса стучат не умолкая,
И девушка другая сядет окна.
За окном вагона – тишина такая,
Ясная, лесная стынет тишина.


***
Вьюга лютая, братец родной!
Тёмным лесом петляет дорога….
Не бросай ты меня, ради Бога
Одного на дороге ночной.

Погоди, я чуток отдохну,
Намотаю портянки потуже
И пургою, и тьмою, и стужей
До ночлега, даст Бог, дотяну.

Ну, а если я не подымусь,
От морозного сна не воспряну –
Всё ж увижу, как в небе багряном
Над Москвою встаёт Иисус!

Только сердца мне жаль твоего:
Не от страха, от горя я плачу.
Променял ты судьбу на удачу,
Бросил брата в лесу одного.

И в своём чужедальнем бреду
Позабудь, что тропой нелюдимой
По России проклятой, родимой
Замерзая к ночлегу бреду!


***
Земля под ногами качнулась,
И небо коснулось земли,
И дикая, вольная вечность проснулась,
И голуби в небо ушли.

Кружила та белая стая
Высоко над смрадным жильём,
Откуда мы Бога зовём умирая,
Где мы избавления ждём.

Над нашей стальной мясорубкой –
Доверчиво, весело так,
И нежно и плавно скользила голубка,
Нырял, кувыркаясь, вожак.

И вот над унылым безверьем,
Над яростным воем зверья
Им алою кровью окрасила перья
Закатная злая заря.

Предсмертную песню – столице!
Разбитое сердце – Москве!
И окровавлённые белые птицы
В предзвёздной плывут синеве.


Солидарность
Крылатых рыцарей блистающая стая!
Весёлый их налёт на наши города….
И вот уже они в холодном небе тают, улетая,
И не вернуться никогда.

Святое детство Речи Посполитой!
Её латынь чиста и сабли сталь светла.
И кровь её была за честь пролита
За волю польскую она текла.

Будь проклят наш позор и срам татарский,
И оговор, и кнут, и дыба, и тюрьма,
И бред бессмысленный пустой мечты цесарской,
И мир, который мы свели с ума.

Нельзя забыть, как мы губили братьев,
Из братьев сделали себе врагов.
И заслужили мы славянское проклятье
Во тьме веков.


***
Колотит ещё моё сильное сердце,
Ещё далеко до беды.
Чайку бы попить, да у печки согреться,
Да тихо вздохнуть и кругом оглядеться –
Нет! Снегом заносит следы.

Пойдут поезда, с перестуком и стоном
На стали морозной звеня.
Сойдутся в картишки сыграть по вагонам
И карты сдадут без меня….

Куда тебя гонит, и сам ты откуда?
Какого ты ждёшь окаянного чуда?
Куда ты всё рвёшься уйти?
Я сам по себе, и живу я не худо,
Да жаль мне бездомного, пьяного люда,
А грешен во многом – прости!

Чего ты боишься? Бывало построже,
Покруче у нас на Руси.
Садись на углу, да укройся рогожей,
А как подвернётся весёлый прохожий,
На водку трояк попроси.

По дальним пойдут поезда перегонам,
И что ни могила – верста.
По гулким, братишка, железным вагонам,
И песню старинную с матом и стоном,
И хлебушка, ради Христа!

***
Там, где пьют, там и льют, там и в душу плюют….
А с утра второпях на работу.
Ни гроша за душой, и должок небольшой,
С участковым какие-то счёты.

Всё расписано просто: С утра до утра
По Москве караулят меня мусора,
И секут стукачи, и колдуют врачи,
А уж дело к зиме – улетели грачи.
Улетели они, улетели,
Лишь письма захватить не успели.

И письма не получит, не вспомнит меня
Та чужая, заморская наша родня.
На чужой стороне говорят о войне,
Ничего и не знают они обо мне,
Да у них там дела поважнее –
За Сион умирают евреи!

А в палате шумок, а в сортире дымок,
Подзаборная сволочь плюёт в потолок.
Ни гульбы, ни мольбы, ни проклятой судьбы –
Только парни ворочают в морге гробы….
И венок в похоронной конторе:
Улетайте за синее море!


***
Неудача была, как холодный туман,
И тяжёлая зыбь в тишине.
И угрюмо стоял на руле капитан,
И мы шли наугад, как во сне.

И велел он мне чай заварить и молчать,
И прихлёбывал чай и курил.
И на наши вопросы не стал отвечать,
Может, просто о нас позабыл?

Невысокого роста, как чайка, седой -
С резким окриком: В оба смотреть!
Это он нас привёл на свиданье с бедой,
Это он окружил нас водой неживой,
И мы думали: Вот она – смерть!

Всем, ребята, один выпадает конец,
И не денешься тут никуда.
Кто хороший был парень,
Кто трус и подлец –
Всех навеки укроет вода.

Но туман разорвался, как ситец сырой,
И к штурвалу поставил меня
Капитан, когда вырвался день золотой,
Когда ветер, со свистом, весёлый и злой
Нам небесного бросил огня.

Вот как было…. А был я тогда молодым –
Глупость мне застилал глаза.
Повстречаться бы с тем капитаном седым,
Но ушёл он легко, как уносится дым
В небеса, в небеса, в небеса!

***
В нашем доме брат брата родного убил
Захлебнулся б он кровью, проклятый!
Лгал, сквернословил и в землю зарыл
Старшего брата.

Старшего брата меньшой закопал
Своими руками.
Клялся, бранился, молиться не стал –
Немилость Господня над нами.

В землю б его с мертвецом закопать,
Да жаль нашу бедную мать.

Кровавые тряпки она застирала,
И баню топила, и в Церковь ходила.
Она не судила, а просто любила,
Разбитое по черепку собирала.

Что ж теперь делать? Мы в доме своём
С братоубийцею до смерти пьём.
Пьём и гуляем до петухов –
Всех не упомнишь под Богом грехов!

Тускло и серо в окошке светает.
Старая мать со стола убирает.

***
Помнишь, моя мама, как рожала сына,
Думала, гадала, где его судьба?
Вот и миновала века половина,
И отбой играет звонкая труба.

Всё, что было мило, всё, что было свято,
До смерти не забуду, а воротить нельзя.
А вы и не слыхали, не знаете, ребята,
Как жили-поживали русские князья.

Полегли под шашками в схватке рукопашной
Или на задворках, у глухой стены.
Ах, не надо – больно, ах, не надо – страшно,
Ах, не надо больше милой старины!

Как по переулкам, да по московским старым –
Кони вороные, сабельный салют….
Юные, хмельные, чёрные гусары,
Где-то ваши белые косточки гниют?

Гамлет
И жить – умереть, и не жить умереть.
Мой Гамлет – он мальчик печальный,
А песню жестокую должен пропеть.
И занавес – звон погребальный.

И занавес падает, значит – конец.
И свет загорелся, и снова,
И топот сапог, и биенье сердец
И пение ветра сквозного.

Темнеет пустынный бульвар предо мной.
Мне страшно на этой дороге ночной,
И женщины вздох у меня за спиной,
И шепчутся листья лукаво,
И время чужое идёт стороной,
И счастье чужое – отрава.

Я знаю, что бренная жизнь коротка,
Я знаю: не будет возврата.
Но как же у брата не дрогнет рука
На брата, на брата, на брата?

Я знаю, что скоро я кану во тьму –
Напрасны и храбрость, и сила –
Но всё ж почему, почему, почему
Убийцу она полюбила?

А занавес падает, значит – конец.
Где смысл последнего шага?
Не понял я. Поздно. И пойман подлец,
И точку поставила шпага.

И жить – умереть, и не жить умереть….

***
Я вернулся домой и стою у двора,
И чужая шумит во дворе детвора.
И мне чудится, двор этот мне незнаком
И подъезд мой закрыт непонятным замком.

Я вернулся туда, где любили меня,
Где когда-то я был молодым.
На закате морозного дымного дня
Подымусь по ступеням родным.

За Москвой на разгоне кричат поезда,
Над Москвой, будто зарево, реет беда,
А в Москве, по её переулкам пустым,
Свист двупалый уснуть не даёт постовым.

Чья-то девочка плачет, и милого ждёт,
И тоскует, и сдобную булку жуёт.
Где-то в дальней дали поджидает меня
Старый друг, у походного греясь огня.

Всё я спутал. Я снова куда-то иду.
И качается город в морозном дыму.
И в тулупе овчинном, сержант, на ходу
Пригляделся к лицу моему.


***
Мы в тамбуре в карты играли –
В простую и злую игру,
А в мутном стекле проплывали
Берёзы, клонясь по ветру.

Там в небо неистово рвался
Прозрачный берёзовый лес,
А в тамбуре гнусно кривлялся
Дурашливый карточный бес.

Безгрешное русское небо,
Где к Богу плывут облака.
Я водку закусывал хлебом
И мелко трусилась рука.

И кануло в дальние дали
Беспутное наше житьё –
Так Родину мы проиграли,
Проехали просто её.

И больше не будет возврата
К просторам родимой земли.
А вёрсты чужбины проклятой
Так тяжко на сердце легли

***
Под звёздами нравилось мне ночевать,
От ветра по утру проснуться.
И в странах далёких пришлось мне бывать
И к родине милой вернуться.

Но пройденный путь мой был тёмен и крут.
Устал я, хотел я забвенья.
За это мне сердце на клочья порвут
И псам отдадут на съеденье!

За это со мною средь белого дня
Здесь дело свершается злое.
И мёртвой водою поили меня,
Кормили могильной землёю.

Весь мир поднебесный и небо над ним,
Где жил я на свете, где был молодым,
Где дни, как века, пролетали,
Где женщиной был однажды любим,
Где дети меня целовали –
Всё веры не стоит!

Явилась ко мне
Могильщиков стая лихая.
И я пожалел, что в своём я уме
И понял, что я умираю.

Эти стихи я читал в Новой деревне Александру Меню. Я собирался написать сорок таких стихотворений на каждый день Великого Поста. Он спросил:

- А дальше? Ведь уже третий день поста идёт. Да что это с вами, дорогой мой?

- Да вот, запил.

- Этого следовало ожидать.


***
Я слушал канон покаянный,
И путь свой измерил земной,
И молодость гостей незваной
Пришла посчитаться со мной.
Я вспомнил: безумного марта
Бессонные ночи близки.
И в кубрике режутся в карты
И пьют до утра моряки.

И я эту чашу позора
До капли последней допью,
И руки пропойцы и вора
Тасуют колоду мою.

Забудешь – а память догонит,
Тебе не простит ничего.
И потные чьи-то ладони
Коснулись лица моего.

И всё повторилось сначала.
Я вспомнил Великим Постом,
Как женщина страшно рычала,
Распятая в койке крестом.

Я вспомнил, и всё, что там было,
До смерти осталось со мной.
Гармошка охрипшая выла
Про пенистый след за кормой….

А встать бы мне утречком ясным,
Пойти бы по свету с сумой…..
Напрасно, напрасно, напрасно
Старушка ждёт сына домой!


***
Гляжу, играет гармонист
В подземном переходе.
И у гармошки голос чист,
И парень трезвый вроде.

И я сказал: Сыграй мою,
А я тихонько подпою.
Ведь эта песня наша,
Как водка, щи, да каша.

Она меня любила,
Она мне изменила,
Она проклятым утром
Зачем-то мне звонила….

И про любовь смертельную,
И про тоску постельную,
И про улыбку милую –
Последнюю….


***
Вы, ребята, хотели Россию, великую, дикую,
Подогнать под какую-то куклу безликую.
И в Москве вы хотели устроить Швейцарию,
А Тамбов, чтоб вам пел итальянские арии.

Только, братцы, у нас от Карпат до Находки
Поезда, как известно, плетутся не ходко.
И дороги у нас – непролазная глина.
Тугодойка упрямая наша скотина.
От жары нашей рельсы чугунные тают,
А мороз аж за самое сердце хватает….

Вы читали у Блока, что Русь – это тайна?
Ах, поверьте, он так полагал неслучайно!
Ах, зачем, господа, вы об этом забыли?
Ах, признайтесь: Вы нас никогда не любили.

И сегодня, когда мы победы не ждём,
И когда стороной нас обходит удача,
И на светлую Пасху мы до смерти пьём,
А девятого мая мы попросту плачем –

Так задрочены мы, заморочены,
Замудоханы, вашу мать!
Но в сердца нам голгофские гвозди вколочены,
И сердца наши не разорвать!

Смерти нет! Это мы навсегда улетаем
В небо вольное с тёмной Земли.
Наша русская горькая песня, хмельная
Это всё, что мы здесь вам оставить смогли.


***
О, русские поля! Как безнадёжна
В седой дали немая пустота.
Мучительна, близка и невозможна,
Уйти с котомкой – русская мечта.

В вагоне душно, кашель, курят много,
Грохочут рельсы, качка, сна – ничуть.
Уже сосед поглядывает строго:
Закройте двери в тамбур, ради Бога –
Не продохнуть!

О, русские поля! В бреду бессонном
Всё жду, чего и сам я не пойму:
В толпе пробиться, выйти из вагона,
Сойти с подножки, снегом занесённой,
Уйти в поля немые одному……

О, русские поля!


Сонет
Лукавый бес меня смутил:
Он мне шептал, что в мире тленном
Я – малой искры свет мгновенный,
Игра слепых природных сил.

Хоть смысл и мнится неизменный
В движении ночных светил,
В паренье вечном божьих крыл
Над суетой обыкновенной.

Но оттого, что в каждом дне
Любви и веры так немного –
Негромкий, строгий голос Бога
Предвечного не слышен мне.

Ни наяву и ни во сне
Мне не пройти Его дорогой!

***
Я много раз бывал влюблён,
Бывал я с девками силён,
И вот уж скоро под уклон
Покатятся года.

Потянет с Норда ветерком,
И подымает нас старпом,
Оглянешься – ревёт кругом
Свирепая вода.

Я крепким не был мужиком,
Умелым не был моряком,
И странным был я пареньком,
Но это не беда.

А сукой с роду не бывал,
И всем по ровной наливал,
И псам людей не продавал
Я в жизни никогда!

*
Где в декабре благоухают розы,
И скалы древние…. - Не дописал ещё :))

Всё это наизусть. Что вспомнилось. В Москве у разных людей есть ещё кое-какие подборки моих стихов. Стихов этих довольно много.

Некогда я победил кимвров.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments