?

Log in

No account? Create an account
Беглый

> recent entries
> calendar
> friends
> profile

Sunday, November 13th, 2011
8:45a - Дипломатия
Я, хотя и не работаю теперь, но по-прежнему, в следствие многолетней привычки, просыпаюсь не позже 5 часов. Пью чай, иногда немного водки. Прежде, если был выходной, я всегда садился с книгой. Сейчас - включаю компьютер, что, собственно, одно и тоже.

И сегодня я, поскольку настроение тревожное по некоторым причинам, нашёл у М. Мошкова "Хаджи Мурат" Л. Толстого - самое любимое мною произведение Мировой литературы. Мысли, однако, всё возвращаются к событиям последнего времени на Ближнем Востоке и в Западной Европе, поэтому я вот, что я выделил и сейчас приведу из "Хаджи Мурата":

"Прием, сделанный ему Воронцовым, был гораздо лучше того, что он ожидал. Но чем лучше был этот прием, тем меньше доверял Хаджи-Мурат Воронцову и его офицерам. Он боялся всего: и того, что его схватят, закуют и сошлют в Сибирь или просто убьют, и потому был настороже".

Тогда я просто набрал В Гугле: "Макиавелли":

"Рассматривая скупость как порок человека, но добродетель государственного мужа, он указал на недопустимость слишком высоких налогов, то есть таких, выносить которые население уже не смогло бы. Макиавелли утверждал, что государь может быть щедрым только за счёт чужого добра - военной добычи, например но никак не за счёт благосостояния своих подданных. Но одна из важнейших заслуг Николо Макиавелли состоит всё ж таки в том, что он впервые в истории отделил политику от морали и религии и сделал её автономной, самостоятельной дисциплиной, с присущими ей законами и принципами, отличающимися от законов морали и религии".

Это я привёл, собственно, цитату из реферата по Макиавелли, имя же автора цитаты выяснить не смог, за что прошу прощения.

Мне сейчас кажется, что Запад, Израиль в том числе, не следуют неким правилам, сложившимся в ходе военно-политической деятельности в течение многих столетий, и результаты могут быть сокрушительны.

В прошлом более или менее успешный боксёр, хорошо помню, как слышал из своего угла выкрик: "Осторожно, Мишка - обманывает!"

Если я этому предостережению не следовал - всегда проигрывал встречу.

Тем же моим (молодым) читателям, для которых эти размышления - чужды, я просто советую прочесть "Хаджи Мурата". Это повесть о мужестве. Но это и повесть о невозможности свою собственную, свою личную жизнь отделить от судеб народов, схватившихся в смертельной схватке.

Кроме того, никогда и никто не смог литературно так изобразить переживания человека, мужа и отца, поставленного перед выбором: Забыть о семье и сражаться - или любой ценой, даже ценой предательства, вернуться к мирной жизни в своей семье.

(comment on this)

9:57a - Ещё из "Хаджи Мурата"
"- Другой раз палят, как горохом осыпают, и - ничего, а тут всего раз пяток выстрелили, - рассказывал один из принесших.

- Кому что назначено!

- Ох, - громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда его стали класть на койку. Когда же его положили, он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями. Он держал рану руками и неподвижно смотрел перед собой.

Пришел доктор и велел перевернуть раненого, чтобы посмотреть, не вышла ли пуля сзади.

- Это что ж? - спросил доктор, указывая на перекрещивающиеся белые рубцы на спине и заду.

- Это старое, ваше высокоблагородие, - кряхтя, проговорил Авдеев.

Это были следы его наказания за пропитые деньги.

Авдеева опять перевернули, и доктор долго ковырял зондом в животе и нащупал пулю, но немог достать ее. Перевязав рану и заклеив ее липким пластырем, доктор ушел. Во все время ковыряния раны и перевязывания ее Авдеев лежал с стиснутыми зубами и закрытыми глазами.

Когда же же доктор ушел, он открыл глаза и удивленно оглянулся вокруг себя. Глаза его были направлены на больных и фельдшера, но он как будто не видел их, а видел что-то другое,
очень удивлявшее его. Пришли товарищи Авдеева - Панов и Серегин. Авдеев все так же лежал, удивленно глядя перед собою. Он долго не мог узнать товарищей, несмотря на то, что глаза его смотрели прямо на них.

- Ты, Петра, чего домой приказать не хочешь ли? - сказал Панов.

Авдеев не отвечал, хотя и смотрел в лицо Панову.

- Я говорю, домой приказать не хочешь ли чего? - опять спросил Панов, трогая его за холодную ширококостую руку.

Авдеев как будто очнулся.

- А, Антоныч пришел!

- Да вот пришел. Не прикажешь ли чего домой? Серегин напишет.

- Серегин, - сказал Авдеев, с трудом переводя глаза на Серегина, - напишешь?.. Так вот отпиши: Сын, мол, ваш Петруха долго жить приказал. Завиствовал брату. Я тебе нонче сказывал. А теперь, значит, сам рад. Не замай живет. Дай бог ему, я рад. Так и пропиши.
Сказав это, он долго молчал, уставившись глазами на Панова.

- Ну, а трубку нашел? - вдруг спросил он.

Панов покачал головой и не отвечал.

- Трубку, трубку, говорю, нашел? - повторил Авдеев.

- В сумке была.

- То-то. Ну, а теперь свечку мне дайте, я сейчас помирать буду, - сказал Авдеев".

О Хаджи Мурате:

"....А между тем его сильное тело продолжало делать начатое. Он собрал последние силы, поднялся из-за завала и выстрелил из пистолета в подбегавшего человека и попал в него. Человек упал. Потом он совсем вылез из ямы и с кинжалом пошел прямо, тяжело хромая, навстречу врагам. Раздалось несколько выстрелов, он зашатался и упал. Несколько человек милиционеров с торжествующим визгом бросились к упавшему телу. Но то, что казалось им мертвым телом, вдруг зашевелилось. Сначала поднялась окровавленная, без папахи, бритая голова, потом поднялось туловище, и, ухватившись за дерево, он поднялся весь. Он так казался страшен, что подбегавшие остановились. Но вдруг он дрогнул, отшатнулся от дерева и со всего роста, как подкошенный репей, упал на лицо и уже не двигался.

Он не двигался, но еще чувствовал. Когда первый подбежавший к нему Гаджи-Ага ударил его большим кинжалом по голове, ему казалось, что его молотком бьют по голове, и он не мог понять, кто это делает и зачем. Это было последнее его сознание связи с своим телом. Больше он уже ничего не чувствовал, и враги топтали и резали то, что не имело уже ничего общего с ним. Гаджи-Ага, наступив ногой на спину тела, с двух ударов отсек голову и осторожно, чтобы не запачкать в кровь чувяки, откатил ее ногою. Алая кровь хлынула из артерий шеи и черная из головы и залила траву.

И Карганов, и Гаджи-Ага, и Ахмет-Хан, и все милиционеры, как охотник над убитым зверем, собрались над телами Хаджи-Мурата и его людей (Ханефи, Кур-бана и Гамзалу связали) и, в пороховом дыму стоявшие в кустах, весело разговаривая, торжествовали свою победу.

Соловьи, смолкнувшие во время стрельбы, опять защелкали, сперва один близко и потом другие на дальнем конце....."

Оба эти человека - такие разные вовсе несоизмеримые ни в чём - погибли в результате войны.

Сейчас же я слушаю птиц - правда это не соловьи - не время для них. Но это удивительно слаженный и восхитительно чистый хор - совершенно чуждый кровавым перипетиям ближневосточного конфликта.


Ни ветра ни птичьего свиста...
О Господи, шма, Исраель!
Живыми сгорают танкисты
За свой соловьиный апрель.

Я знаю что танк не Освенцим
И в танке не стыдно сгореть,
Но замерло заячье сердце,
Почуяв геройскую смерть.

Заклинило намертво люки.
Нам больше не видеть небес.
О Господи! Где ж Твои руки?
Мне жалость нужна позарез!

Я помню что сзади Кинерет,
А слева – Хермона хребет?
И жаль что никто не поверит,
Что был я – и вот меня нет...

Но был я и пепел свидетель.
Возьмите меня на ладонь –
При лунном и солнечном свете
Я буду шептать вам: "Огонь"!

Огонь небывалой свободы
Танкистов сжигал у границ.
А танков сожжённые своды
Почетнее царских гробниц!

Это стихи Григория Люксембурга.

(comment on this)

11:04a - Если кому это не по душе, уж простите - и день, такой и настроение
До какой же степени ничтожно всё, что я здесь пытаюсь писать!

"В тот самый день, когда Петруха Авдеев кончался в Воздвиженском
госпитале, его старик отец, жена брата, за которого он пошел в солдаты, и
дочь старшего брата, девка-невеста, молотили овес на морозном току. Накануне
выпал глубокий снег, и к утру сильно заморозило. Старик проснулся еще с
третьими петухами и, увидав в замерзшем окне яркий свет месяца, слез с печи,
обулся, надел шубу, шапку и пошел на гумно. Проработав там часа два, старик
вернулся в избу и разбудил сына и баб. Когда бабы и девка пришли на гумно,
ток был расчищен, деревянная лопата стояла воткнутой в белый сыпучий снег и
рядом с нею метла прутьями вверх, и овсяные снопы были разостланы в два
ряда, волоть с волотью, длинной веревкой по чистому току. Разобрали цепы и
стали молотить, равномерно ладя тремя ударами. Старик крепко бил тяжелым
цепом, разбивая солому, девка ровным ударом била сверху, сноха отворачивала.
Месяц зашел, и начинало светать; и уже кончали веревку, когда старший
сын, Аким, в полушубке и шапке вышел к работающим.
- Ты чего лодырничаешь? - крикнул на него отец, останавливаясь молотить
и опираясь на цеп.
- Лошадей убрать надо же.
- Лошадей убрать, - передразнил отец. - Старуха уберет. Бери цеп.
Больно жирен стал. Пьяница!
- Ты, что ли, меня поил? - пробурчал сын.
- Чаго? - нахмурившись и пропуская удар, грозно спросил старик.
Сын молча взял цеп, и работа пошла в четыре цепа: трап, та-па-тап,
трап, та-па-тап... Трап! - ударял после трех раз тяжелый цеп старика.
- Загривок-то, глянь, как у барина доброго. Вот у меня так портки не
держатся, - проговорил старик, пропуская свой удар и только, чтобы не
потерять такту, переворачивая в воздухе цепинкой.
Веревку кончили, и бабы граблями стали снимать солому.
- Дурак Петруха, что за тебя пошел. Из тебя бы в солдатах дурь-то
повыбили бы, а он-то дома пятерых таких, как ты, стоил.
- Ну, будет, батюшка, - сказала сноха, откидывая разбитые свясла.
- Да, корми вас сам-шест, а работы и от одного нету. Петруха, бывало,
за двоих один работает, не то что...
По протоптанной из двора тропинке, скрипя по снегу новыми лаптями на
туго обвязанных шерстяных онучах, подошла старуха. Мужики сгребали невеяное
зерно в ворох, бабы и девка заметали.
- Выборный заходил. На барщину всем кирпич возить, - сказала старуха. -
Я завтракать собрала. Идите, что ль".

(2 comments |comment on this)


<< previous day [calendar] next day >>
> top of page
LiveJournal.com