Михаил Пробатов (beglyi) wrote,
Михаил Пробатов
beglyi

Thalithacumi

Мой компьютер – в состоянии нокдауна или старческого маразма (аппарату шесть с половиной лет). Команда выполняется, приблизительно, через минуту после удара по клавише. После десятого апреля мне установят новый аппарат, или я подожду до десятого мая. Не беда.

Однако замедленная работа неожиданно хорошо сказалась на качестве того, что я пишу. Это и к литературе относится, и к любому письму – ко всему, что мне приходится делать письменно, а мне в ближайшие часы предстоит написать, кажется, важнейшее письмо в моей долгой жизни, потому что я в некотором смысле воскресаю.

Мгновенная исполнительная реакция – свойство компьютера, которое, мне кажется, невозможно отнести к его достоинствам, когда речь идёт о написании текста.

Судя по всему, компьютер не только в моём случае, но и в самом общем плане значительно снизил результативность интеллектуального труда. Быть может, приспосабливая такую машину для письменного творчества, следовало вспомнить о том, что всё, созданное на бумаге с помощью гусиного пера, по качеству значительно совершеннее того, что написано стальным пером, а всё, написанное стальным пером, совершеннее того, что настучали на пишущей машинке, и произошло это именно потому, что мысль ещё сформироваться не успела, а уж она зафиксирована. Илиада была записана стилом (острая палочка) на дощечках, покрытых воском, а заповеди Моисея и подавно – вырублены на камне. И ничего равноценного не появилось по мере совершенствования техники письменности. Увы, вернее всего, и не появится ничего равноценного этим древним шедеврам, воспроизведённым такими дикарскими способами.

Но где же обратная дорога – в строну гусиного пера, которое более результативно, чем компьютер? Таких обратных дорог в этом не лучшем из миров не предусмотрено Творцом всего сущего. Быть может, это ошибка – возлагать всю ответственность на Творца, а причина такого одностороннего движения кроется просто в том, что создатели научно-технических чудес не каждую минуту мечтают облагодетельствовать человечество – время от времени они задумываются и о такой прозе, как сиюминутная шкурная прибыль? Пустые слова. Кто судья этим гениальным и суетным деятелям прогресса? Даже беспощадная История им не судья.

:))Этот материал, впрочем, на четыре пятых объёма возник тогда, когда компьютер ещё работал нормально. Так что ничего потрясающего не ждите.

Здесь очень много сложных разговоров через импровизированного переводчика – в такое верится с трудом. Конечно, это не магнитофонная запись подлинных диалогов. Однако я в Израиле, действительно, много говорю с израильтянами и даже с арабами о сложном. Мне даже удаётся говорить с моим напарником-арабом, которого зовут Монзер, о вещах, которые ему неизвестны ни на его родном языке, и на иврите. Только на человеческом языке мы можем разговаривать с ним о важном для нас обоих – рабочих. Подобные разговоры, вообще, лучше вести на человеческом языке – даже с тем, кто прекрасно понимает твой родной язык.


*
- Друзья! – сказал я. – У нас много времени, а перед дракой – это плохо. Эли, будет драка?

- Я надеюсь на это, - сказал Эли. – Умеешь драться? Любишь драться?

- Ещё бы! У меня был первый разряд по боксу – пятьдесят лет тому назад.

- А я, немного позже – военная разведка АМАН. Подразделение 504. Обучался крав-мага у Ими Сде Ора. Великий человек. Я знал его. И он меня знал. Все у нас его любили. У меня тогда было две руки – очень много, слишком много - сейчас у меня всего одна, и этого вполне достаточно.

- Достаточно. Для чего одной руки досточно вам, Эли?

- Для того, чтобы отстаивать самого себя.

Мы оба улыбались. Этот Эли - чудесный парень. Похоже, и я ему понравился. Он мне поверил. И я ему поверил.

- Крав мага. Это Лихтенфельд?

- Мы так его не звали. На иврите – Сде Ор. Ты знаешь, что это, Сде Ор?

- Это его фамилия, на идише Лихтенфельд, а буквально по-русски – поле света. http://krav.maga.yvelines.free.fr/spip.php?article4

- По-русски всегда звучит красиво. Много света было в нём. Он умер, а свет остался. Кто пришёл тебя убить – убей его первым. Я его никогда не забуду. Такой он был страшный в бою, а между своими – такой мягкий, весёлый, деликатный, будто учитель танцев.

Борис вздыхал и хмурился, когда переводил мне это.

- Я много перевожу на русский для Эли. Русские его очень интересуют – особенно после этой истории с Катей. Пробует читать Толстого, Достоевского. Я, вообще, стараюсь помогать ему. Он не может водить машину не из-за руки, а из-за того, что у него слабеет зрение. Пещерная лихорадка. Он часто болеет. Но какой же он тяжёлый человек. Слушай, Михаил, учти, что мы ввязываемся в очень скверное дело.

- Почему это выручить девчонку – скверное дело? Сколько времени у нас?

- Э-э-э! Ладно. Эли говорит, что ждать придётся до темноты.

- Конечно, можно поехать в Тель Авив и там подождать. Но лучше нам сейчас не дефилировать по дорогам. Сели здесь. И сидим незаметно. Не раньше 23-х часов выедем.

- В таких случаях полезно послушать какую-нибудь забавную или страшную, но захватывающую, а, лучше всего, просто красивую историю. Послушайте, что придумал Беглый, – сказал я – Это всего только одна из бесчисленных историй, случившихся с ним в его бесконечном странствии.

- Кто это – Беглый?

- Моя кличка в Интернете. Эту кличку я сам придумал. С малых ведь лет бегу от несвободы. Это в Live Journal.

- А! Понятно.

Эли смотрел на меня с улыбкой, а Борис улыбался и хмурился одновременно. Бредни!

- Он хочет понять, что такое несвобода, – сказал Борис. – И я тоже, признаться, этого не понимаю.

И я задумался. Я хотел ответить толково – мне очень по душе пришлись эти ребята. Я хотел им понравиться и по возможности произвести серьёзное впечатление, хотя последнее мне почти никогда не удаётся. Серьёзное впечатление я произвожу только на детей и молодых девушек. От этого они меня боятся или, во всяком случае, им со мною скучно.

- Свобода ограничивается только моими собственными нравственными установлениями. Сможешь перевести? – пора было переходить на «ты». – А несвобода это, когда меня связывают внешние обстоятельства. Например, установления социума.

- А религиозные установления?

- Эли, я не верю в Бога. Но заповеди Моисея – для меня закон в тех случаях, когда это имеет отношение к нравственной позиции.

- Трудно переводить. Я не профессионал, - сказал Борис.

Но он перевёл, немного подумав. Эли с сигаретой в углу рта, щурясь от дыма, чертил что-то на салфетке. Глянул и сказал:

- Заповеди ты, на самом деле, считаешь установлениями социума, поэтому ты и не хочешь их соблюдать – они тебя связывают. Не говори, что соблюдаешь заповеди. Ты соблюдаешь их выборочно, по-христиански, а заповеди Моше – это блок, монолит. Шестьсот тринадцать заповедей. Нет, ты не иудей.

- Я еврей – в этом нет сомнения.

- Сомнения-то нет. Но никто не знает, что такое еврей.

- Ох, до чего же это неверно.

Эли думал, курил. Потом упрямо добавил:

- Именно в этом – источник твоего атеизма. В этом источник атеизма, вообще.

Слушай, ты вот что ему скажи. Скажи, что его вера – в его родителях, а моё неверие – в моих родителях.

- Ты не угадал, потому что его родители были социалистами, почти коммунистами – отец, во всяком случае. Но Эли теперь спрашивает, что же ты придумал.

- У царя Шломо в Ваал Гамоне был виноградник…, – сказал я. – Ты знаешь, откуда это?

Борис не догадался, но перевёл, а Эли сразу сказал:

- О! Да это «Песнь песней»! Ну, и что?

- Сначала скажи мне, где это – Ваал Гамон? На Севере?

- Нет, – покачал головой Эли Меерзон. – Мне совершенно точно рав сказал, что места этого установить не удаётся. На Севере? Может быть.

- Хорошо. Я ещё выпью, не возражаете, ребята?

- О, русские! Ведь это очень много.

- Борис, заступись за меня, – я ещё и ста грамм не выпил.

Засмеялись. Мне принесли большую фаянсовую чашку «пасты» с грибами и множеством зелени. Паста – это, собственно, лапша с приправами.

- Ешь досыта. Ешь больше, Михаэль. Когда уж так много виски – нужно и есть много.

Я выпил из рюмочки ещё каплю виски, немного поел «пасты», которая очень вкусна и сытна, и закурил.

- Эли, как ты думаешь, кто была Суламита? То есть, на самом деле?

Эли качал головой:

- Он говорит, что ты не веришь в Бога. Ты не иудей. Никакой Суламиты не было, а речь идёт об Израиле. Бог любит свой народ, народ Израиля, народ Дома Яакова. Лучше не надо теологических споров – как бы не обиделся он.

Мы с Эли курили и улыбались друг другу. А Борис хмурился. Он нервничал. Нужно говорить медленно короткими отрывками. И Борису легче будет перевести. И время пройдёт незаметно. И я сказал, то и дело останавливаясь в ожидании, пока Борис переведёт, а он медленно переводил, иногда меня переспрашивая:

- До чего же это скучно. Такая красивая поэма – и всё написано ни о чём? Ну, а если так: Один царь полюбил девушку, которая пасла коз, а она любила простого пастуха. Пришлось ей выбирать одного из двух. Долго она думала и выбирала. Царь был великим властителем, великим поэтом и великим мудрецом, но он был немолод. К тому же, этот царь был ужасный женолюб, в любви слишком изыскан и затейлив, а Суламита была молода и хотела простой, нежной и страстной любви – ей совсем не нравились тайные изыскания в тёмных лабиринтах бесстыдных пороков, которые увлекают стареющих дам во все времена. Пастух же был парень молодой, весёлый, смелый, руки и ноги его были мускулисты и сильны, грудь дышала, будто жаркий кузнечный мех, а смех звенел, будто медный гонг. И, в конце концов, они сбежали от царя. Стражники за ними гнались, но не догнали. Пусть это я придумал, а Шломо писал о другом.

- Ну, это ты, действительно, сам придумал. Это не Песнь песней. Рассказывай свою историю. Так ты писатель? Поэт?

- Вроде того. Сочинитель. Значит, договорились. Всё, что вы сейчас услышите – моя собственная выдумка.

Некий царь полюбил простую девушку. С царями это случается. Потому что придворные дамы.... Нет. Ты переведи так: Придворные шлюхи надоедают царям. Эти бабы – корыстны, значит – глупы, и от этого – некрасивы. Пастушка была смуглянкой. Волосы её были тёмно-рыжими. Она всегда ходила босиком….

- Минуту! Секунду! Извини, Михаэль! Друзья, долго ждать нам не пришлось. Гости к нам.

У нашего столика стоял молодой человек неприметной внешности. Я его часто видел в сквере Talithacumi. А что он там делал? Неизвестно, потому что никто на него внимания не обращал. Он поздоровался:

- Шалом!

- Шалом! Ма нишма?

- Бару ха-Шем. Беседер.

Кратко, спокойно, негромко он что-то проговорил на иврите.

- Леитраот! Увидимся!

- Леитраот! Бай!

И, не торопясь, ушёл.

- Уходим и мы – тут недалеко. Ждут нас. Не стоит расплачиваться. Я потом расплачусь, - сказал Эли. – Быстрей!

Мы пошли по Бен Иегуда и свернули в какой-то проулок между домами, где было полно мусора, объедков, и несколько кошек прыснули из-под ног.

- Здесь подождём.

Борис шумно дышал, то и дело вытирал пот бумажными салфетками, и мне это совсем перестало нравиться. Я посмотрел на Эли и кивнул в сторону Бориса.

- Сейчас будет забавно. Борис! Держись веселей.

- По-моему, хватит играть в солдатики, а нужно вызывать полицию, - сказал Борис. Он сказал сначала по-русски, а потом на иврите. И добавил по-русски. – С этими героями я сойду с ума.

- Ну-у-у! – протянули мы в два голоса.

Появился человечек. Очень маленький, с тоненькими ручками и кривыми ножками, с маленькой лысой головой – и всё это несло огромную, седую, буйно-кудрявую бороду. Очень смешной человечек – только глаза его были холодны, внимательны, и он, кажется, совсем никогда не мигал, будто змея.

- По-английски – порядок? – проговорил он совершенно мальчишеским дискантом. – Тяжело иврит.

Лучезарно улыбаясь, Эли поднял обращённые к незнакомцу открытые ладони:

- Может быть, по-русски? Жаль. Тогда – только иврит. Извини. Не понимаем по-английски.

- Хочешь денег? – спросил человечек. – Сколько ты хочешь денег?

- Всегда мало денег, - сказал Эли. – Деньги – всегда хорошо. А сколько есть у тебя денег?

- Про деньги – четыре глаза и четыре уха – сказал человечек.

- Не получится. Я тебя боюсь, - сказал Эли.

- Ты сын шлюхи.

- Ошибка. Моя мама – честная женщина. Придумай ещё что-то. Если в голову ничего не приходит, закажи лимонного соку со льдом.

- Ты не деловой человек.

- Конечно. Я ведь инженер. А друг мой – архитектор. А это, вообще писатель, у него больная голова. Хочешь делового человека? Вон там, торгует соками. Я его рекомендую. И ему тоже деньги нужны, даже ещё больше нужны, чем мне. Зато, может быть, не так много денег ему нужно, как мне.

- Друзья, – сказал человечек, – это шутки совсем плохие. Вы сумасшедшие? Чего хотите?

- Твои друзья – все в Рамле, в тюрьме. И тебе туда надо – сказал я на иврите.

- Великий Боже! А это ещё что за идиот?

- Это писатель. Мы с ним ещё не допили наш виски. Мы ещё не расплатились по счёту в кафе, - сказал Эли. – Попробуй, как следует, пошевелить мозгами.

- Я ухожу, - сказал человечек.

- Почему так быстро? Мы тебя не угостили чашечкой кофе.

- Не хочу разговаривать с самоубийцами. Самоубийцы мне не нравятся.

И он исчез. Мы вернулись за столик кафе. Сели и молчали. Вдруг Эли весело засмеялся.

- Друзья, сейчас будет смешно! Минуту подождите, одну минуту.

Действительно, и минуты не прошло, как напротив кафе остановилась полицейская машина. Майор подошёл и сказал:

- Извини, Эли. Твой пистолет.

- Шалом, Ави. Как дела? Ты уже майор. Как же это ты, майор, а поехал на задержание?

- Всё в порядке, Эли, слава Богу. Извини, я спешу. Я никого не задерживаю. Никто не хотел, чтобы тебе здесь нагрубил какой-нибудь сопляк. Прошу у тебя твой пистолет.

Эли вынул пистолет, из-за пояса за спиной, и отдал его офицеру, а тот его положил в какую-то сумку.

- Получишь в Управлении иерусалимской миштары.

- А на каком основании, Ави?

- Все объяснения в Управлении. Мне откуда знать?

- Послушай, Ави. Ты меня оставляешь здесь без оружия? Это не приснилось мне?

- Нет. Не приснилось. Ты плохо видишь. Зачем тебе пистолет?

- Сейчас поедем в тир. Увидишь, как я стреляю.

- Мы оба знаем, в чём дело – ты и я.

- При чём же тогда моё зрение?

- Эх! Извини. Сам не знаю, к чему я это приплёл. Сегодня не приходи за пистолетом – только завтра.

- Хорошая служба, нечего сказать!

Полицейский махнул рукой и сел в машину.

- Э-э-эх! Сукины дети! – сказал Эли. – Ави Фабер. Он сейчас майор, а был рядовым, когда штурмовали Бофор. Был тогда навылет ранен в грудь, и неизвестно, как жив остался. Хороший был парень, и что стало с ним? Сукин сын.

Некоторое время мы молчали. Заказали ещё по чашке кофе. У столика остановился мальчишка-араб. Он предлагал купить какую-то ерунду в ярком глянцевом пакете. Эли дал ему пять шекелей, и мальчишка убежал. Пакет лежал на столе.

- Знаешь, что в пакете?

- Кажется, догадываюсь, - обрадовано сказал я.

- Но это, конечно, не мой пистолет. Ави мой пистолет доставил уже по назначению. А это…. Что ж. Ему приходится крутиться, как ужу на сковороде. Так ведь по-русски?

- Да, есть такая пословица у нас.

Эли положил ладонь на пакет:

- И четыре обоймы. Достаточно.

Он бросил пакет в сумку, висевшую на спинке стула.
- - - -

Заработал ЖЖ, и, как ни странно, заработал мой компьютер. Впрочем, последнее - вероятно, временно.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments