Михаил Пробатов (beglyi) wrote,
Михаил Пробатов
beglyi

Thalithacumi

Мой компьютер – в состоянии нокдауна или старческого маразма (аппарату шесть с половиной лет). Команда выполняется, приблизительно, через минуту после удара по клавише. После десятого апреля мне установят новый аппарат, или я подожду до десятого мая. Не беда.

Однако замедленная работа неожиданно хорошо сказалась на качестве того, что я пишу. Это и к литературе относится, и к любому письму – ко всему, что мне приходится делать письменно, а мне в ближайшие часы предстоит написать, кажется, важнейшее письмо в моей долгой жизни, потому что я в некотором смысле воскресаю.

Мгновенная исполнительная реакция – свойство компьютера, которое, мне кажется, невозможно отнести к его достоинствам, когда речь идёт о написании текста.

Судя по всему, компьютер не только в моём случае, но и в самом общем плане значительно снизил результативность интеллектуального труда. Быть может, приспосабливая такую машину для письменного творчества, следовало вспомнить о том, что всё, созданное на бумаге с помощью гусиного пера, по качеству значительно совершеннее того, что написано стальным пером, а всё, написанное стальным пером, совершеннее того, что настучали на пишущей машинке, и произошло это именно потому, что мысль ещё сформироваться не успела, а уж она зафиксирована. Илиада была записана стилом (острая палочка) на дощечках, покрытых воском, а заповеди Моисея и подавно – вырублены на камне. И ничего равноценного не появилось по мере совершенствования техники письменности. Увы, вернее всего, и не появится ничего равноценного этим древним шедеврам, воспроизведённым такими дикарскими способами.

Но где же обратная дорога – в строну гусиного пера, которое более результативно, чем компьютер? Таких обратных дорог в этом не лучшем из миров не предусмотрено Творцом всего сущего. Быть может, это ошибка – возлагать всю ответственность на Творца, а причина такого одностороннего движения кроется просто в том, что создатели научно-технических чудес не каждую минуту мечтают облагодетельствовать человечество – время от времени они задумываются и о такой прозе, как сиюминутная шкурная прибыль? Пустые слова. Кто судья этим гениальным и суетным деятелям прогресса? Даже беспощадная История им не судья.

:))Этот материал, впрочем, на четыре пятых объёма возник тогда, когда компьютер ещё работал нормально. Так что ничего потрясающего не ждите.

Здесь очень много сложных разговоров через импровизированного переводчика – в такое верится с трудом. Конечно, это не магнитофонная запись подлинных диалогов. Однако я в Израиле, действительно, много говорю с израильтянами и даже с арабами о сложном. Мне даже удаётся говорить с моим напарником-арабом, которого зовут Монзер, о вещах, которые ему неизвестны ни на его родном языке, и на иврите. Только на человеческом языке мы можем разговаривать с ним о важном для нас обоих – рабочих. Подобные разговоры, вообще, лучше вести на человеческом языке – даже с тем, кто прекрасно понимает твой родной язык.


*
- Друзья! – сказал я. – У нас много времени, а перед дракой – это плохо. Эли, будет драка?

- Я надеюсь на это, - сказал Эли. – Умеешь драться? Любишь драться?

- Ещё бы! У меня был первый разряд по боксу – пятьдесят лет тому назад.

- А я, немного позже – военная разведка АМАН. Подразделение 504. Обучался крав-мага у Ими Сде Ора. Великий человек. Я знал его. И он меня знал. Все у нас его любили. У меня тогда было две руки – очень много, слишком много - сейчас у меня всего одна, и этого вполне достаточно.

- Достаточно. Для чего одной руки досточно вам, Эли?

- Для того, чтобы отстаивать самого себя.

Мы оба улыбались. Этот Эли - чудесный парень. Похоже, и я ему понравился. Он мне поверил. И я ему поверил.

- Крав мага. Это Лихтенфельд?

- Мы так его не звали. На иврите – Сде Ор. Ты знаешь, что это, Сде Ор?

- Это его фамилия, на идише Лихтенфельд, а буквально по-русски – поле света. http://krav.maga.yvelines.free.fr/spip.php?article4

- По-русски всегда звучит красиво. Много света было в нём. Он умер, а свет остался. Кто пришёл тебя убить – убей его первым. Я его никогда не забуду. Такой он был страшный в бою, а между своими – такой мягкий, весёлый, деликатный, будто учитель танцев.

Борис вздыхал и хмурился, когда переводил мне это.

- Я много перевожу на русский для Эли. Русские его очень интересуют – особенно после этой истории с Катей. Пробует читать Толстого, Достоевского. Я, вообще, стараюсь помогать ему. Он не может водить машину не из-за руки, а из-за того, что у него слабеет зрение. Пещерная лихорадка. Он часто болеет. Но какой же он тяжёлый человек. Слушай, Михаил, учти, что мы ввязываемся в очень скверное дело.

- Почему это выручить девчонку – скверное дело? Сколько времени у нас?

- Э-э-э! Ладно. Эли говорит, что ждать придётся до темноты.

- Конечно, можно поехать в Тель Авив и там подождать. Но лучше нам сейчас не дефилировать по дорогам. Сели здесь. И сидим незаметно. Не раньше 23-х часов выедем.

- В таких случаях полезно послушать какую-нибудь забавную или страшную, но захватывающую, а, лучше всего, просто красивую историю. Послушайте, что придумал Беглый, – сказал я – Это всего только одна из бесчисленных историй, случившихся с ним в его бесконечном странствии.

- Кто это – Беглый?

- Моя кличка в Интернете. Эту кличку я сам придумал. С малых ведь лет бегу от несвободы. Это в Live Journal.

- А! Понятно.

Эли смотрел на меня с улыбкой, а Борис улыбался и хмурился одновременно. Бредни!

- Он хочет понять, что такое несвобода, – сказал Борис. – И я тоже, признаться, этого не понимаю.

И я задумался. Я хотел ответить толково – мне очень по душе пришлись эти ребята. Я хотел им понравиться и по возможности произвести серьёзное впечатление, хотя последнее мне почти никогда не удаётся. Серьёзное впечатление я произвожу только на детей и молодых девушек. От этого они меня боятся или, во всяком случае, им со мною скучно.

- Свобода ограничивается только моими собственными нравственными установлениями. Сможешь перевести? – пора было переходить на «ты». – А несвобода это, когда меня связывают внешние обстоятельства. Например, установления социума.

- А религиозные установления?

- Эли, я не верю в Бога. Но заповеди Моисея – для меня закон в тех случаях, когда это имеет отношение к нравственной позиции.

- Трудно переводить. Я не профессионал, - сказал Борис.

Но он перевёл, немного подумав. Эли с сигаретой в углу рта, щурясь от дыма, чертил что-то на салфетке. Глянул и сказал:

- Заповеди ты, на самом деле, считаешь установлениями социума, поэтому ты и не хочешь их соблюдать – они тебя связывают. Не говори, что соблюдаешь заповеди. Ты соблюдаешь их выборочно, по-христиански, а заповеди Моше – это блок, монолит. Шестьсот тринадцать заповедей. Нет, ты не иудей.

- Я еврей – в этом нет сомнения.

- Сомнения-то нет. Но никто не знает, что такое еврей.

- Ох, до чего же это неверно.

Эли думал, курил. Потом упрямо добавил:

- Именно в этом – источник твоего атеизма. В этом источник атеизма, вообще.

Слушай, ты вот что ему скажи. Скажи, что его вера – в его родителях, а моё неверие – в моих родителях.

- Ты не угадал, потому что его родители были социалистами, почти коммунистами – отец, во всяком случае. Но Эли теперь спрашивает, что же ты придумал.

- У царя Шломо в Ваал Гамоне был виноградник…, – сказал я. – Ты знаешь, откуда это?

Борис не догадался, но перевёл, а Эли сразу сказал:

- О! Да это «Песнь песней»! Ну, и что?

- Сначала скажи мне, где это – Ваал Гамон? На Севере?

- Нет, – покачал головой Эли Меерзон. – Мне совершенно точно рав сказал, что места этого установить не удаётся. На Севере? Может быть.

- Хорошо. Я ещё выпью, не возражаете, ребята?

- О, русские! Ведь это очень много.

- Борис, заступись за меня, – я ещё и ста грамм не выпил.

Засмеялись. Мне принесли большую фаянсовую чашку «пасты» с грибами и множеством зелени. Паста – это, собственно, лапша с приправами.

- Ешь досыта. Ешь больше, Михаэль. Когда уж так много виски – нужно и есть много.

Я выпил из рюмочки ещё каплю виски, немного поел «пасты», которая очень вкусна и сытна, и закурил.

- Эли, как ты думаешь, кто была Суламита? То есть, на самом деле?

Эли качал головой:

- Он говорит, что ты не веришь в Бога. Ты не иудей. Никакой Суламиты не было, а речь идёт об Израиле. Бог любит свой народ, народ Израиля, народ Дома Яакова. Лучше не надо теологических споров – как бы не обиделся он.

Мы с Эли курили и улыбались друг другу. А Борис хмурился. Он нервничал. Нужно говорить медленно короткими отрывками. И Борису легче будет перевести. И время пройдёт незаметно. И я сказал, то и дело останавливаясь в ожидании, пока Борис переведёт, а он медленно переводил, иногда меня переспрашивая:

- До чего же это скучно. Такая красивая поэма – и всё написано ни о чём? Ну, а если так: Один царь полюбил девушку, которая пасла коз, а она любила простого пастуха. Пришлось ей выбирать одного из двух. Долго она думала и выбирала. Царь был великим властителем, великим поэтом и великим мудрецом, но он был немолод. К тому же, этот царь был ужасный женолюб, в любви слишком изыскан и затейлив, а Суламита была молода и хотела простой, нежной и страстной любви – ей совсем не нравились тайные изыскания в тёмных лабиринтах бесстыдных пороков, которые увлекают стареющих дам во все времена. Пастух же был парень молодой, весёлый, смелый, руки и ноги его были мускулисты и сильны, грудь дышала, будто жаркий кузнечный мех, а смех звенел, будто медный гонг. И, в конце концов, они сбежали от царя. Стражники за ними гнались, но не догнали. Пусть это я придумал, а Шломо писал о другом.

- Ну, это ты, действительно, сам придумал. Это не Песнь песней. Рассказывай свою историю. Так ты писатель? Поэт?

- Вроде того. Сочинитель. Значит, договорились. Всё, что вы сейчас услышите – моя собственная выдумка.

Некий царь полюбил простую девушку. С царями это случается. Потому что придворные дамы.... Нет. Ты переведи так: Придворные шлюхи надоедают царям. Эти бабы – корыстны, значит – глупы, и от этого – некрасивы. Пастушка была смуглянкой. Волосы её были тёмно-рыжими. Она всегда ходила босиком….

- Минуту! Секунду! Извини, Михаэль! Друзья, долго ждать нам не пришлось. Гости к нам.

У нашего столика стоял молодой человек неприметной внешности. Я его часто видел в сквере Talithacumi. А что он там делал? Неизвестно, потому что никто на него внимания не обращал. Он поздоровался:

- Шалом!

- Шалом! Ма нишма?

- Бару ха-Шем. Беседер.

Кратко, спокойно, негромко он что-то проговорил на иврите.

- Леитраот! Увидимся!

- Леитраот! Бай!

И, не торопясь, ушёл.

- Уходим и мы – тут недалеко. Ждут нас. Не стоит расплачиваться. Я потом расплачусь, - сказал Эли. – Быстрей!

Мы пошли по Бен Иегуда и свернули в какой-то проулок между домами, где было полно мусора, объедков, и несколько кошек прыснули из-под ног.

- Здесь подождём.

Борис шумно дышал, то и дело вытирал пот бумажными салфетками, и мне это совсем перестало нравиться. Я посмотрел на Эли и кивнул в сторону Бориса.

- Сейчас будет забавно. Борис! Держись веселей.

- По-моему, хватит играть в солдатики, а нужно вызывать полицию, - сказал Борис. Он сказал сначала по-русски, а потом на иврите. И добавил по-русски. – С этими героями я сойду с ума.

- Ну-у-у! – протянули мы в два голоса.

Появился человечек. Очень маленький, с тоненькими ручками и кривыми ножками, с маленькой лысой головой – и всё это несло огромную, седую, буйно-кудрявую бороду. Очень смешной человечек – только глаза его были холодны, внимательны, и он, кажется, совсем никогда не мигал, будто змея.

- По-английски – порядок? – проговорил он совершенно мальчишеским дискантом. – Тяжело иврит.

Лучезарно улыбаясь, Эли поднял обращённые к незнакомцу открытые ладони:

- Может быть, по-русски? Жаль. Тогда – только иврит. Извини. Не понимаем по-английски.

- Хочешь денег? – спросил человечек. – Сколько ты хочешь денег?

- Всегда мало денег, - сказал Эли. – Деньги – всегда хорошо. А сколько есть у тебя денег?

- Про деньги – четыре глаза и четыре уха – сказал человечек.

- Не получится. Я тебя боюсь, - сказал Эли.

- Ты сын шлюхи.

- Ошибка. Моя мама – честная женщина. Придумай ещё что-то. Если в голову ничего не приходит, закажи лимонного соку со льдом.

- Ты не деловой человек.

- Конечно. Я ведь инженер. А друг мой – архитектор. А это, вообще писатель, у него больная голова. Хочешь делового человека? Вон там, торгует соками. Я его рекомендую. И ему тоже деньги нужны, даже ещё больше нужны, чем мне. Зато, может быть, не так много денег ему нужно, как мне.

- Друзья, – сказал человечек, – это шутки совсем плохие. Вы сумасшедшие? Чего хотите?

- Твои друзья – все в Рамле, в тюрьме. И тебе туда надо – сказал я на иврите.

- Великий Боже! А это ещё что за идиот?

- Это писатель. Мы с ним ещё не допили наш виски. Мы ещё не расплатились по счёту в кафе, - сказал Эли. – Попробуй, как следует, пошевелить мозгами.

- Я ухожу, - сказал человечек.

- Почему так быстро? Мы тебя не угостили чашечкой кофе.

- Не хочу разговаривать с самоубийцами. Самоубийцы мне не нравятся.

И он исчез. Мы вернулись за столик кафе. Сели и молчали. Вдруг Эли весело засмеялся.

- Друзья, сейчас будет смешно! Минуту подождите, одну минуту.

Действительно, и минуты не прошло, как напротив кафе остановилась полицейская машина. Майор подошёл и сказал:

- Извини, Эли. Твой пистолет.

- Шалом, Ави. Как дела? Ты уже майор. Как же это ты, майор, а поехал на задержание?

- Всё в порядке, Эли, слава Богу. Извини, я спешу. Я никого не задерживаю. Никто не хотел, чтобы тебе здесь нагрубил какой-нибудь сопляк. Прошу у тебя твой пистолет.

Эли вынул пистолет, из-за пояса за спиной, и отдал его офицеру, а тот его положил в какую-то сумку.

- Получишь в Управлении иерусалимской миштары.

- А на каком основании, Ави?

- Все объяснения в Управлении. Мне откуда знать?

- Послушай, Ави. Ты меня оставляешь здесь без оружия? Это не приснилось мне?

- Нет. Не приснилось. Ты плохо видишь. Зачем тебе пистолет?

- Сейчас поедем в тир. Увидишь, как я стреляю.

- Мы оба знаем, в чём дело – ты и я.

- При чём же тогда моё зрение?

- Эх! Извини. Сам не знаю, к чему я это приплёл. Сегодня не приходи за пистолетом – только завтра.

- Хорошая служба, нечего сказать!

Полицейский махнул рукой и сел в машину.

- Э-э-эх! Сукины дети! – сказал Эли. – Ави Фабер. Он сейчас майор, а был рядовым, когда штурмовали Бофор. Был тогда навылет ранен в грудь, и неизвестно, как жив остался. Хороший был парень, и что стало с ним? Сукин сын.

Некоторое время мы молчали. Заказали ещё по чашке кофе. У столика остановился мальчишка-араб. Он предлагал купить какую-то ерунду в ярком глянцевом пакете. Эли дал ему пять шекелей, и мальчишка убежал. Пакет лежал на столе.

- Знаешь, что в пакете?

- Кажется, догадываюсь, - обрадовано сказал я.

- Но это, конечно, не мой пистолет. Ави мой пистолет доставил уже по назначению. А это…. Что ж. Ему приходится крутиться, как ужу на сковороде. Так ведь по-русски?

- Да, есть такая пословица у нас.

Эли положил ладонь на пакет:

- И четыре обоймы. Достаточно.

Он бросил пакет в сумку, висевшую на спинке стула.
- - - -

Заработал ЖЖ, и, как ни странно, заработал мой компьютер. Впрочем, последнее - вероятно, временно.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 5 comments